Чтение онлайн

После долгого и нудного слушания меня нагружают многопапочной строительной документацией стеклозавода и мне теперь предстоит все это досконально перелопатить.

Стеклозавод этот — промышленный памятник пред-ГДР-овских времен, и перестраивать его по представлению властей нужно будет «минимально инвазивно». Но мы, по-моему, выиграли тендер не потому, что учли это в нашем проекте — просто запросили недорого.

Выкатываю набитый до отказа кейс в коридор, куда меня не потрудился проводить зануда-чиновник, моложавый, сухонький и вредный, как и положено любому уважающему себя ост-берлинскому чиновнику. Наверно, предки у него работали на этом стеклозаводе, а он посмотрел на меня и не поверил, что такая пигалица, как я, да со своей «весси»-конторой смогу там что-то путное построить. А может, просто неохота ему было старую строительную документацию из архивного подвала поднимать. Короче, рад он от меня избавиться, по-моему.

— Привет, Кати, — здоровается со мной знакомый голос.

Это Миха. Он шагает мне навстречу и, прежде чем успеваю опомниться, целует в правую, затем в левую щеку. По-родственному.

Никакой он мне не родственник. Недавно мне непременно захотелось бы внести это разъяснение, проставить подобно точкам над i. Но сейчас что-то случается: прежде чем эта мысль приходит мне в голову, думаю и ощущаю я совсем другое, успокаивающее и вместе с тем даже бодрящее немного. Бодрящим оказывается резкий, терпкий, пронзительно-свежий запах, в котором ноль сладости — кислота, скорее. Кисловатая горечь и никакого мускуса. Я не сразу понимаю, что это такое, затем до меня доходит: от него пахнет его «спортивной» туалетной водой. Пахнет, как обычно. Вернее, как раньше. Когда-то.

При виде наших с Михой «родственных» лобзаний чиновник вываливает к нам.

А я соображаю, что это все туалетная вода его. Вот сколько я уже его знаю, Миху? Лет сто. И ровно столько времени понадобилось мне, чтобы понять: он мало что меняет в жизни, пусть однажды и сменил меня на другую.

— Здорово, г-н Шлих.

Ишь ты, а чиновник-то с ним совсем по-другому говорит и — кажется мне или и на меня теперь смотрит иначе?

Они включают корона-смолл-ток, из которого исходит, что Миха с ним на короткой ноге.

— Дома насиделись, — распаляется чиновник, — а ведь строить надо. А то застопорилось все из-за короны. Ведь правда, фрау Херрманн?

Чиновник даже подается вперед ко мне, но я не ведусь на столь пошлые подмазывания.

— Да-да, застопори-илось, — говорю нараспев, по-берлински нудновато-в нос и слегка растягивая слова.

Подкаты или же наезды кого бы то ни было — это мне не в первой. Отношусь к такому спокойно, остужаю некоторой нейтральной занудливостью и спокойной прямолинейностью, какой не лишены и все берлинцы. Не унываю, даже если до собеседника доходит не сразу. Не стервожу, но включаю в разговор факты. В итоге любой, сам не замечая, дает втянуть себя в обсуждение этих самых фактов. В итоге итогов никто не помнит, что кто-то из-за чего-то возникал.

— Это ж вы «делаете» стеклозавод? — допытывается у меня Миха.

— Банк г-на Шлиха финансирует проект, — спешит разъяснить чиновник. Мол, г-н Шлих — свой перец, перед ним я могу не ломаться и не шифроваться.

— Мгм, — отвечаю тогда.

Твою мать, как тесен мир. А банкам, как всегда, положены совсем другие плюшки.

— Фрау Херрманн, вы же получили от меня всю документацию?

«Сволочь» — «думаю» чиновнику, одаривая его улыбкой комнатной температуры. «Не будь со мной рядом этого банкира, моего недо-родственника, хрен бы ты так распевал».

— Даже если и не всю... — легонько дотрагиваюсь до своей «тележки», — если завтра объявят новый локдаун, будет чем заняться.

— Только не это, — посмеиваются оба, заметно ежась.

Миха изображает на своем лице живейшую готовность подсобить хоть чем угодно и даже, если надо, лично сгонять в архив за добавочной макулатурой. Я не намерена принимать от него помощи, одеколон одеколоном, но... да ладно — пусть дергается, если это держит его в тонусе.

Не хочу больше тут задерживаться. Формулирую это, как нежелание задерживать Миху, но он увязывается за мной — предлагает помочь с тележкой. Ощущаю, что устала и что, если приму его предложение, затрачу меньше энергии, чем, если откажусь. Кроме того, мне не хочется отказываться.

Миха сажает меня не на такси, а к себе в машину, и мы довольно быстро выбираемся из Фридрихсхайна. Автодорогу я отсюда, правда, знаю плохо, да и район узнаю не сразу. Шарю глазами в ожидании того, что сейчас уткнусь взглядом в Стену, вернее, в Истсайдскую Галерею. Что Истсайдская совсем не по пути, до меня доходит только, когда мы мимо мемориала жертвам Холокоста выезжаем на мерзлый и унылый бульвар.

На Унтер-ден-Линден дворцов сейчас больше, чем людей — или все боятся коронавируса, или тупо работают.

— Как ты? — вырывает меня из раздумья Миха.

Не успеваю ответить — по Унтер-ден-Линден он едет не на Бранденбургские ворота, а потом — на Тиргартен– Зоосад, а сворачивает направо, на Карла Либкнехта.

— Мих, мне ж отвезти документацию надо.

— Не домой разве.

Его вопрос лишен вопросительности, поэтому и я не отвечаю. С какой-то сонливой леностью подмечаю, что он прав — домой всю эту макулатуру везти кажется вдруг куда логичнее. Да мне туда сейчас и больше хочется.

Едем и болтаем о чем попало. Под его участливые комментарии рассказываю, что все-таки переболела пару недель назад. Не назовешь эту болтовню привычной, но и удивительной тоже не назовешь.

Его Лексус — штука самостоятельная, но Миха зачем-то лезет нажать на какую-то кнопку на контрольной панели. С этой панели рука его прямиком, но без излишней торопливости ложится на мою руку и устраивается на ней, как будто там ей место.

Я словно не замечаю. Откидываюсь назад и про между прочим убираю пряди волос, упавшие на грудь. Вижу, что на «них» смотрит и Миха и тепло им улыбается. Подержавшись своей рукой на моей, Миха все с той же теплой улыбкой соскальзывает ею ко мне на коленку. Я и тут решаю не препятствовать и прикрываю глаза. Моему телу становится тепло и приятно. Пожалуй, это первый позитив за весь день.

Под наплывом этого ощущения позволяю Михе докатить мой кейс до лифта, а в лифте, справившись у меня, нажать «четверку».

Мне кажется, я созрела: готова показать Михе квартиру, в которой обитаю уже почти год.

— Беспорядок, — говорю ему, кажется.

— Нет вроде, — кажется, говорит он.

Но Миха не квартиру мою смотреть пришел. Сказать по правде, я и сама не за этим его сюда привела. Показ квартиры окончательно и бесповоротно замирает где-то в районе комода в гостиной, где оказывается ненужным — его ставят на стенд-бай.

Когда начинаем целоваться, сначала неторопливо, потом — неистово, Миха первым издает глухой, мучительный стон, как если бы наконец-то снова вкусил знакомого, любимого лакомства, пропавшего на годы.

***

— Кати... о, Кати...

Я должна была думать, полагаю. Я разумный человек и думать я умею.

К примеру, вот что я могла бы подумать:

«Ты просто похотливая сучка. Совсем стыд потеряла. И гордость. Всем даешь. Всем. Даже Михе».

Или:

«Не уподобляйся ему — с другими пусть от своей узаконенной гуляет».