Чтение онлайн

Невольно блуждая по нему, мой взгляд спускается вниз к его рукам: правую он сжал в кулак, левой гладит кресло, возле которого стоит, сам смотрит на меня, не мигая и допытывается:

— На хера ты спишь с ним?

В глазах его мелькает серое, затравленно-жалобное. Почти жалобное. Больной. Значит, такая у него ревность?

Если не знать его хоть немножко, могло бы показаться, что сейчас его накроет маниакальный псих и он бросится бить и гладить меня в соответствии с позициями рук.

Но псих накрывает не его, а меня. Точнее, это даже не псих, а волна возмущения, в которой отчаявшимся парусником бесследно тонет первоначальный ажиотаж.

Возмущение захлестывает меня, когда осознаю: да, я сохла по нему, я ждала. Я голову ломала все долбаные, пандемически-болезненные праздники: где он, с кем он?..

Сломалась, сорвалась на Миху — больше и сорваться-то было не на кого. А все из-за кого — вот этого?!..

И вот он здесь, чтобы предъявлять мне. При этом на меня ему насрать, как и раньше.

«Ты будешь задавать мне вопросы?!» — вопят ему в негодовании мои глаза. «Ты кто такой вообще, откуда взялся?»

Да от него... этого... так и несет чужой бабой... той горбоносой сукой... блин, ревную, что ли...

— Тебя не спросила, — отвечаю. — И не спрошу. А ты — давай, спроси еще. Ну?!

Меня до крови кусает взгляд-номер-не-знаю-сколько, кусает так, как будто хочет прокусить до мяса. Только что с Михой я дрейфовала в полусонном штиле посреди моря ледяных недо-эмоций. Сейчас меня подхватывает девятый вал, но не топит — поднимает в грозовое небо.

Рик разжимает кулак и сдвигается с места. Не знаю, хочет ли сказать мне что-то или просто так — меняет точку опоры. Меня подхлестывает его разъяренное молчание. Я чувствую теперь, насколько упиваюсь его ревностью, наслаждаюсь происходящим.

«Допинываю» его:

— И не хер сюда соваться, когда меня нет дома!

Рик оскаливается с таким же негодованием, как я только что, и даже покачивает головой, будто ушам своим не верит.

Я непреклонна, и он разворачивается и уходит.

— Иди, иди!..

Хочу ли крикнуть ему вдогонку или кричу на самом деле, а он — хлопает ли дверью или это все сквозняк?..

***

Остаюсь одна и тут только чувствую, как колет в горле и как спирает дыхание от скачущего, должно быть, пульса.

Мне почти весело, когда наливаю себе на кухне стакан воды — как будто в первый раз на американских горках. Как будто в первый раз.

Стук в дверь не дает мне допить. Иду открывать, готовясь плеснуть остатки ему в лицо — и тогда уж точно не избежать потасовки. Хотя если стучится, значит, ключи все-таки мне оставил.

Но это не Рик, а Миха.

— Входи, — приглашаю его.

Иду на кухню, на ходу залпом опустошаю свой стакан, затем возвращаюсь к нему.

Миха подает мне пачку Кэмел:

– Под дверью валялось. Так ты куришь все-таки?

Качаю головой в ответ, отмахивающимся жестом прошу положить сигареты на подоконник. Если бы курила, сейчас наверняка затянулась бы.

Полагаю, вид у меня теперь оживленно-взбудораженный. Он не может не заметить перемены во мне. Просто не может.

— Кати, я еще раз хотел сказать: прости...

Да это ведь не ново. Отмахиваюсь от него, как если бы просила «не брать в голову». Мне явно не до него сейчас, но его появление отвлекает, навязывает другие эмоции и ощущения.

Взбудораженность развязывает мне язык, связавшийся во время нашей новозавязавшейся связи, распутывает клубок мыслей, который я намеренно оставляла запутанным: меньше думок — легче трах.

А теперь — да это ж очевидно. Ведь зачем, за каким собачьим хреном он со мною мутит? А потому что с ним происходит что-то. Что-то же в нем варится, разве нет?..

— Да ладно, что ты, — предпринимаю попытку успокоить его. — Да... у тебя свое.

Конечно. Он же эгоист хренов и себялюбив до ужаса. И все это время дело было не во мне. Ни на секунду. Все это я, конечно, знала, и сама поступала с ним так же. Просто не заморачивалась, а он, как видно, да.

— Я знаю, я виноват. Я запорол...

Опять эти «запорол», «виноват» ... да сколь-ко у-же ж мож-но...

— … и я не виню тебя.

Меня?! А меня-то в чем винить? — думаю. Не произношу вопроса — пусть мои ползущие вверх брови сделают это за меня.

— Ты... очень разозлилась на меня тогда и... вот и... наказать меня, наверное, решила. Я заслужил, конечно, но...

Да этот... тронутый дебил, он сейчас совсем, что ли? Он заслужил того, чтобы лишать жизни нашего с ним ребенка?.. Не дать ему, ребенку, увидеть свет этого мира?

Нет, надо, чтобы кто-нибудь разъяснил уже, наконец, этому придурку, как этот самый мир устроен.

— Миха, ты тут не при чем.

Стараюсь говорить максимально спокойно. Он ничего «такого» не сказал. Помнится, мама предположила то же самое. Но плевать: вообще-то, я сейчас наброситься на него готова.

Продолжаю сквозь зубы:

– Дисфункция моего организма. Переработки. Стресс. Тяжелое подняла. Да мало ли — съела не то. Бывает. Утешься. Забудь. Забей.

А про себя добавляю:

«И не льсти себе. Не стоил бы ты того».

По его нетерпеливому взгляду вижу, что он то ли не верит, то ли теперь действительно забил — для него все в прошлом, отжито, пройденный этап. А он стремится к новому этапу. Пробивает по каналам. Неужели этап этот новый — это...

— Ты... — бормочет он, и в его глазах вспыхивает отчаяние: — Она... она на скрининге была и... вероятность...

Ах, вот оно что...

Что ж, в таком случае поведение его еще более закономерно, а он — еще более в своем амплуа.

— Что? Вероятность «дауна»? Мих, прими это. Сколько у вас еще времени?.. Месяц какой?.. Ждите, привыкайте.

— Она ребенка оставить хочет.

— Имеет право. Все будет, Мих. Все будет. Не так, так этак. Она решила. Наверно, любит тебя.

И нормальная баба, как оказалось.

Я знаю, что он думает: не везет ему с бабами. Одна ребенка скинула — по его вине, не по его — сейчас уже не суть. Вторая больного рожать собралась. А он ведь семью хотел. Полноценную, а не такую. Не любит некрасивого, неправильного. Себя давно простил или как раз прощает, пытается разрулить теперь.