Чтение онлайн

Еще когда мои родители были живы, я часто любила сидеть на подоконнике и пить чай. Моя мама была женщина эмоциональная, поэтому ругала меня за это. Я так и не понимала, что ее так беспокоило, то что меня могли увидеть соседи или что я могла выпасть из окна. Но ни первое, ни второе мне точно не грозило. Окно всегда было закрыто, перед тем как водрузиться на подоконник лично все проверяла, а увидеть, что твориться на 10 этаже очень сложно. В детском доме мне и подавно не разрешали этого делать, а вот когда я переехала жить в общежитие колледжа, запрещать это делать стало просто некому. И сейчас налив чай, расположившись на подоконнике и разглядывая спешащих на улице людей, решила себя пожалеть. Все- таки не каждый день меня так сильно "обижают". Подумала даже всплакнуть, но слез не было. Мозг судорожно пытался уцепиться за мысли и старался разобраться, за что жалеть, и не получалось. Вспомнила свой первый секс в общежитии и слезы потекли струйками по щекам. Когда родители были живы я, как и многие девочки благополучных семей, верила в сказки. Мне казалось, что впереди невероятно красивая история любви в десятки раз превосходящая по изобретательности и романтизму историю любви моих родителей. Начиная с четырнадцати лет, я рисовала себе свой первый раз в розовых мечтах. И он сильно отличался от моего реального первого раза. Воспоминания из прошлой, счастливой, жизни и родителях накатили, и просто сорвали все возможные преграды, слезы хлынули неиссякаемым водопадом. Тело начало подрагивать в накатившей истерике. Сколько я так проплакала, не знаю. Чай остыл, оставленный в углу подоконника, коленки были мокрые от слез. Поплакать получилось, пожалеть тоже, только не о том и не из-за того.

— Ах, милая моя мамочка, если бы ты знала, как не хватает тебя, — зажурчал мой голос в пустой комнате, отталкиваясь от пустых стен и разносясь эхом.

Слезла с подоконника, вылила остывший чай. Стало легче на душе, хотя твердо понимала, что свое отношение к ситуации в подсобке аэропорта я так и не прояснила. Но жизнь не стояла на месте, свой свободный день решила потратить на то, чтобы решить вопрос с родительской квартирой. Отдавать ее кому бы то ни было, я не собиралась. Это не только мой единственный капитал, который у меня есть, но и память о счастливых днях и любимых людях. Оделась и отправилась в детский дом. Это заведение не стало для меня домом. Как и для многих детей, что росли вместе со мной. Поэтому, как только появилась возможность перейти в общежитие колледжа, я воспользовалась ей. Не сказать, что там жизнь была легче, но больше не было чужих людей, считающих, что знают, как лучше тебе жить. Были строгие правила, так как мы были несовершеннолетними, но они были адекватными и понятными, соблюдать их было не сложно. А остальное уже зависело только от тебя.

Нина

У ворот заведения сделала глубокий вдох, и отправилась как на бой. Как только мне исполнилось восемнадцать лет, безуспешно пыталась вернуть то, что принадлежит мне по праву. И вот теперь очередная баталия. Теперь мне двадцать лет, я закончила колледж, и не завишу от государства, так как не получаю никаких субсидий и выплат. Я даже не прошу выдать мне квартиру как сироте. Я прошу вернуть то, что принадлежит и так мне, потому что квартира находилась в собственности родителей, а, стало быть, теперь она моя. Разговор с директором был опять очень сложный. Истрепав свои и его нервы, я все-таки получила документы и ключи. Попутно выслушивая о своей неблагодарности и нигилизме. Только за что я должна была благодарить? Они не растили меня, полгода, я была в стенах детского дома ровно полгода, потом закончила девятый класс и уехала в колледж. И за полгода проживания, а скорее выживания в стенах этого заведения, я позволяла сдавать свою квартиру целых четыре года. Мне, конечно, ткнули в глаза, что за нее эти четыре года нужно было оплачивать коммунальные платежи, следить за состоянием коммуникаций. Но, думаю, и прибыль они с этого так же получали.

Когда за мной закрылась калитка детского дома, я сильнее сжала ключ и бумаги в руках, и захотелось плакать.

— Боже, я смогла, — одними губами прошептала я.

После подавления непрошенных слез, к ним на смену пришло ликование. Осознание того, что у меня все получилось. Я все смогла, получила обратно свою квартиру, больше не надо работать где придется ради комнаты, больше не надо считать чужие углы. Улыбка расползалась по лицу, хотелось кричать и прыгать. Сердце колотилось с невероятной силой. Я вернусь туда, где мне было хорошо. Где моя жизнь была полна сказок, любви, добра и достатка. Конечно, там уже не будет родителей, никто не встретит меня на пороге, не прижмет к своей любящей груди и не спросит о моих победах и бедах. Но эти стены, они помнят это тепло и непременно согреют меня им.

В голове начали всплывать одна за другой картинки из детства. Вот я разбила коленку, учась кататься на велосипеде, и папа нес меня на руках домой, а мама потом нежно гладила мою ногу и приговаривала разные присказки, которым научила ее когда-то моя бабушка. А вот я влюбилась в мальчика из старшего класса. Тогда мне казалось, что это на всю жизнь, и если он не ответит мне взаимностью, то я навсегда останусь одна, потому что так сильно и беззаветно можно любить только раз в жизни. Сколько слез я пролила ночами в подушку? Сколько было исписано дневников? Папа в то время сильно хмурился, а мама поддерживала меня молчаливо, часто обнимала и гладила по волосам вечерами, стараясь рассказать истории из своей жизни, и то, как она справлялась с ними в подростковом возрасте. Я тогда была ей так благодарна, что не лезет с советами и не тянет из меня душещипательных историй, и папе, что не пошел бить лицо моему объекту воздыханий, хотя было видно, что он готов на это. А вот мне купили щенка. Это был замечательный щенок золотистого ретривера. Он был ласковым, послушным. Я назвала его Джери. А потом, когда его насмерть сбила машина мы всей семьей рыдали в голос и несколько недель прибывали в крайне подавленном состоянии. Родители предлагали завести мне другого питомца, но мне казалось, что это предательство по отношению к моему другу и поэтому всегда отказывалась. Сейчас я понимаю, что если бы у меня был питомец на тот момент, как родители разбились, то мне было бы еще сложнее переезжать в детский дом. Потому что с ним бы меня тоже разлучили.

За приятными и не очень воспоминаниями не заметила, как добралась до многоэтажного панельного дома. За четыре с половиной года здесь очень многое поменялось. Появилась новая детская площадка во дворе. Фасад отремонтировали, подъездная дверь была поменяна. Благо в связке ключей имелся и магнитный ключ от этой двери, хотя я не уверена, что он подходит, мало ли. Огляделась. Может встречу кого-то из знакомых, все-таки я прожила здесь шестнадцать счастливых лет. В этой квартире росла моя мама, потом и я. Бабушка рано умерла, я помню ее смутно, только ощущения. Она была невероятно теплой женщиной. Я помню миллионы сказок и присказок, которыми она меня забавляла, ее теплые руки, так нежно обнимающие меня и поглаживающие по спине. Бабуля умела успокоить и подбодрить в любой ситуации, а может просто мои ситуации на тот момент были слишком мелкие и не требовали больших усилий, только безграничной мудрости и любви. Выдохнула. Идти домой почему-то стало страшно. Как будто в прошлое вернуться, только в этом прошлом уже никого нет.

Переминаясь с ноги на ногу, развернулась и пошла на площадку. Села на качели и стала искать глазами родные окна. Найти их было не сложно грязные, запыленные глаза моей квартиры тускло смотрели во двор, на них не было занавесок, на фоне других, соседских, окон они смотрелись печально. Стало тоскливо. Все вокруг стало другим, фасад, двор, даже люди изменились. За время, что я находилась на детской площадке, я не встретила ни одного знакомого лица. Мне не с кем было поздороваться, рассказать как я жила эти четыре года, в пустой квартире меня никто не ждал. Смахнула опять накатившие слезы. Что-то совсем расклеилась. Решительно встала и на трясущихся ногах побрела в сторону подъезда. В лифте ехала не дыша, каждый этаж отсчитывало мерно бьющееся сердце, которое готово было остановится. Когда створки лифта распахнулись необъяснимая тревога обуяла меня. Дверь квартиры выглядело жалко, обшарпанная, местами продавленная, такая картина создавала впечатление, что за ней живут неблагополучные люди. Замок поддался с трудом, потому что гнездо для ключа было расшатано. Я ожидала, что за четыре года наш новый ремонт, скорее всего, пришел в негодность, но такого мне не привиделось бы даже в страшном сне.

Нина

Я с трудом перешагнула порог своей квартиры, потому что меня сразу обдало очень неприятным ароматом, чего-то несвежего, горелого, перегара, табака, застарелой мочи и еще чего-то, что я просто не смогла вычленить из-за обильности составляющих. Я завыла в голос, пока бежала по квартире до окна, чтобы открыть его и хоть как то снизить концентрацию вони в помещении. Закончив бегать из комнаты в комнату, открывая окна, остановилась и огляделась. Слезы катились, истерика накатила с такой силой, что я начала голосить очень громко. Мои вопли разлетались по помещению, отталкивались от пустых стен и возвращались эхом обратно. Пустые стены смотрели на меня с укоризной. Мои стены, которые я так любила, стояли истерзанными, исплеванными, местами опаленными пожаром, пропахшие копотью и смрадом. Когда-то уютная, обставленная новой, удобной, красивой мебелью квартира, превратилась в бомжовскую ночлежку. Вся мебель куда-то таинственным образом исчезла, даже встроенная кухня с бытовой техникой испарилась в неизвестном направлении, та немногочисленная мебель что осталась, была в непригодном виде, сломанная, обугленная. Все, что с таким трудом было нажито моей бабушкой и родителями, было спущено в унитаз абсолютно чужими, непонятными людьми. Мебель, посуда, техника, ремонт, все кануло в лето. Передо мной был трехкомнатный наркопритон, В котором, не то чтобы жить было невозможно, даже просто находиться было противно и тошнотворно.

Присела на корточки, обняла себя за плечи и стала раскачиваться из стороны в сторону. Как жить? За что? За что даже в мои воспоминания так гадко наплевали? Не заметила, как кто-то появился рядом. Видимо впопыхах забыла закрыть дверь.

— Ниночка? — женский голос резал по ушам, — Нина, ты ли это? Доченька! Милая ты наша девочка! — слова начали звучать как причатания.

Обернулась, сквозь пелену слез было трудно рассмотреть женщину стоящую на пороге некогда красиво обставленного зала, а теперь непонятного обгорелого помещения. Приглядывалась я долго, и никак не могла разобрать в силуэте, кто именно со мной разговаривает.

— Дочка, пойдем ко мне! Тебе наверное сложно сейчас, столько пережить и вернуться в такое, — женщина развела руками, а потом быстрым шагом направилась ко мне.

Когда она оказалась рядом, разобрала в боевой старушке соседку, живущую напротив, бабу Машу. Они когда-то дружили с моей бабушкой и мама, после ее смерти, поддерживала теплые отношения с соседкой.

— Пойдем, пойдем милая! — поднимая меня за плечи, потянула за собой женщина.

— Окна! — спохватилась я, озираясь вокруг.

— Пусть проветрится. Когда будешь уходить, закроешь, тут несколько недель проветривать и то не выветришь. Здесь без капитального ремонта делать нечего, а для начала сан. эпидем. станцию вызвать надо. Пусть обработают, а то мало ли какая зараза тут кишит, — женщина сморщила нос и подернула плечами.

От ее слов стало еще горестнее, схватилась за голову и еще сильнее зарыдала. Осознание того, что у меня опять нет дома, приходило постепенно и выжигало в груди пустыню, оставляя боль.

Мы очень быстро переместились на уютную, по- стариковски теплую, кухню бабушки Маши. Пока я всхлипывала и заикалась, около меня образовалась чашка теплого, ароматного напитка, всевозможные вазочки с вареньем и медом, печеньем и сахаром. Мои руки периодически поглаживали, по волосам тоже периодически порхала женская, немного сморщившаяся, но все еще твердая рука.