Чтение онлайн

Клуша от страха совсем себя забыла, а что в зале делается, видит. И видит Клуша, как один ведьмак, поярче других, покудрявее, к Коршунихе подходит, шепчет чего-то, ну, Клуше что терять, Клуша подкатилась потихонечку к колдунскому столу, все равно гостям не до прислуги. Стоит Клуша и слышит, что ведьмак Коршунихе в ухо болтает. А болтает он вот что: мол, не высоко ли берешь, такое, конечно, уже делали, но другой раз может не выйти. А эта сама глазами на гостей зыркает, усмехается, а ему тихонечко, углом рта: делали, и не раз, да кто тебе сказал, что я именно такое задумала, я, может, в другую сторону закривлю, так, да не так. Ведьмак рот сморщил, волосищами тряхнул: новое придумываешь, значит, развлекаешься? А эта: можно и так сказать, а что, уже и поразвлечься девушке нельзя, тоска же кругом. И тебя не колышет, это ведьмак говорит, что ты девочке вот прямо сейчас жизнь сломаешь? Коршуниха эдак фыркнула, как на дурачка какого смешного: во-первых, говорит, вот ни капельки не колышет, ты знаешь, ну вообще. Во-вторых, говорит, если кто вроде меня не вмешается, ее родители ей еще и покруче жизнь сломают, да еще скажут, что так и было, и вырастет девчонка у них такой наглой тварью бесчеловечной, каких мир не видал, то есть видал, конечно, мир так просто не удивишь, но все-таки редкой тварью вырастет. А бесчеловечным человечкам, им же всякое счастье наизнанку, насытиться-то невозможно, так уж они устроены, не нам с тобой перекраивать. А в-третьих, говорит, даже если бы меня вот хоть на столечко колыхало, так совесть моя в человечьем теле ходит, не даст мне дело до конца довести, сколько раз уж пробовала ради одного интересу, нет – никак. Ведьмак к ней ниже нагнулся, кудрями к плечу, Клуше еле слыхать, свистом свистит: и кто же, шепчет, сегодня твоя совесть? Уж не я ли? Нет, мотает головой Коршуниха, не ты. Сегодня – не ты.

А гости-то разошлись, пьют да веселятся, снова танцев требуют, главного артиста теребят: плясать желаем, музыку хотим. Настраивай, мол, свое тренди-бренди и валяй давай. «Выпьем, красавица» там или «Давай-давай, пупсик». Или вот эту модную: «На посошок, на посошок, у нас с тобой культурный шок». Клуша уж заранее сморщилась, ей эти нынешние трещания как топором по бочке, в ушах свербит, в голове болит. Ну ничего, как совсем перепьются, старых песен захотят. Хоть слушать можно спокойно. А на эти – тьфу совсем.

О да, главный артист-то распаляется, искусство – оно вечно, оттого так на него и тянет, однако самое-то главное сегодня еще не произошло. Не все еще присутствующие преподнесли подарки нашей прекрасной принцессе, нашей – как там ее назвали? – ах, Талии, ну конечно, Талии. От самых таинственных наших гостей мы сегодня ждем особенных сюрпризов. Они, мол, уж не знаем как, известным им волшебным способом настроят юную красавицу на счастливую жизнь!

У Клуши так в нутрях все и рухнуло, как из груди в живот камень упал. Ну сведут упыри сегодня Хозяйку в могилу, не дадут голубушке покоя. Хорошая баба, жалко прямо до смерти. Уж Клуша-то помнит, как старая Хозяйка ее сама сыну выбрала, сама в гости зазывала, да Клуше все нашептывала: семья, мол, из выскочек, зато деньжищ вагон, хорошо дочку воспитали, за дорого, и языкам обучили, и всему, вот бы ее в невестки, а Клуша все отшептывала: ой ли, оставь их, дело молодое, сами с кем хотят пусть любятся, нас, старых, не спросят. Ан вот как все вышло, и поженились, и живут как дружно, и уж как Молодая Хозяйка Старую тешит, и кусок ей лучший, и на почетное место перед гостями сажает, даром что Старая Хозяйка уж десять лет как молчит и вроде как не узнает никого.

Поприветствуем, артист выкрикивает, поприветствуем наших загадочных гостей, имеющих прямую связь с потусторонним миром, и позовем их всех сюда, к микрофону! И тут же за колдунским столом шевеление, шорох, ведьмы юбками шуршат, ведьмаки стулья двигают – всем скопом потащились на то место расчищенное, где артисты играют. И Коршуниха, понятно, с ними, глазищи-то в пол, а улыбка змеиная, на руку тому кудрявому ведьмаку опирается, тот ей все что-то нашептывает, а она подхихикивает.

Клуша головой повертела, Хозяйку высмотреть – а вон она, усадили, сердешную, в кресло, сидит бледнее смерти, пальцы себе ломает, девки на нее веерами машут. Рядом нянька девчоночку тетешкает, а по другую сторону от Хозяйки сам Хозяин стоит, прямой весь, как дерево проглотил, не шелохнется.

А вот, все кричит артист, сейчас мы послушаем, что же наши уважаемые чародеи пожелают новорожденной.

И начали эти нечистые, тьфу на них, к микрофону по очереди лезть, и чего только не желают, а кабы это все сбылось, то уж и не ребенок был бы в семье, а слиток золотой в брульянтах. Одна-то уж вылезла, и машет рукавами, и машет: красоты, говорит, ей, красоты, чтобы никто из ныне живущих с девочкой не сравнился в красоте, чтоб, говорит, сияние от нее звездное исходило, повелеваю, говорит! И лунное, говорит, чтоб сияние тоже исходило, да что там мелочиться, пусть и солнечное исходит. Красота, говорит, красота! Еле эту ведьму от микрофона отпихнули с ее красотой. Другая вылезла: настраиваю, говорит, юную Талию на добродетель, чтобы не зародилось в ее душе зло, чтобы всем живущим желала она только добра и чтоб творила его направо и налево, сколько жизни хватит. Гости аж запереглядывались: на что это, мол, намекается? У кого это тут зло в душе? А тут уж ведьмак вышел, руками крутит, глазищами вертит, тряпками какими-то замахал: на богатство, говорит, настраиваю девочку, на богатство, чтоб ни в чем ей нужды не было никогда. Ну, этого хорошо встретили! Хоть это и немного стоит – дочку таких родителей на богатство настроить, где уж ей бедности-то хлебнуть.

Кудрявый ведьмак выскочил, с которым Коршуниха еще толковала: здоровья, говорит, девочке отменного, ни одна хворь пусть ее не берет, и живет пусть долго. Ну, этому не очень хлопали: тоже невидаль, здоровья пожелать. Да и остальных не особо жаловали: которые желали в науках преуспеть, которые – на всех инструментах играть не хуже артистов, да петь еще. Кому это надо, когда богатство есть.

Тут Коршуниха и вышла. Чегой-то, говорит, гости дорогие заскучали, давайте-ка я вас повеселю. Гости ну шуметь: давай, давай! Ну она и повеселила, мало не показалось.

Будем, говорит, честны, большинство из нас, колдунов, шарлатаны отменные, ничего-то не могут, только мозги вам пудрят за ваши деньги. Однако пожелали все правильно, и пусть оно моей волею сбудется. Все это у девочки будет, и красота, какой не видано, и ум, о каком не слыхивали, и таланты всякие, и здоровье. Уж такое, говорит, у нее здоровье случится, ей даже спать не надо будет, чтоб его восстанавливать. Сколько мы времени, говорит, на сон тратим, о-го-го, а ей, говорит, и не придется, дарю я ей вечную бессонницу. Слышите, вообще спать девочка не будет, никогда! И добра-то она будет, и всеми любима. Да только раз все это вам неинтересно, поселю-ка я у нее внутрях великий голод, да не до пищи, а до справедливости в жизни, до всеобщего счастья. А поскольку, говорит, этого достичь в нашем с вами мире невозможно, то ничего-то девочку из ее благ радовать не будет, ни красота, ни здоровье, ни богатство ваше хваленое. И пусть, говорит, все, что она ни сделает, кажется ей ничтожным как песчинка в море. Что, говорит, угодила я публике, интересно теперь, да?

И талдычит, и талдычит, как завели ее, гости аж онемели, да и колдуны тоже, как столбняк их всех хватил. Один только кудрявый ведьмак Коршуниху за рукав дергает, угомонись, мол, а та все отмахивается. Потом уж договорила, от микрофона скок да к нему – чего, мол, ты меня дергаешь, сама все знаю, тоже мне указчик нашелся. И обратно скаканула, ерунду свою пороть.

Ох тут возня пошла! Хозяйка вся дергается, кричит, девки вокруг нее скочут, флаконы нюхать суют, Хозяин кричит: вон! Вон! А у самого лицо все перекосило. Колдуны шепчутся, артисты галдят, красавец-то ведьмак все ж таки Коршуниху от микрофона оттащил, а она-то глазищами сверкает и все усмехается, как психованная, трясется даже, тьфу на эту пакость вовсе. А к микрофону-то шасть под шумок одна из вокзальных: а я, говорит, тоже хочу сказать. Хозяин все орет: вон! Гости толпятся, никто ничего не слушает, а вокзальная знай свое несет. Да, говорит, девочка не будет радоваться своим достоинствам, зато самолюбование не очернит ее души, душа, говорит, у нее будет так же прекрасна, как тело и разум, а что, говорит, до этого самого великого голода, так именно он поможет девочке в ее великих свершениях, а великие, говорит, свершения, да любовь еще помогут и вовсе свести на нет страшное проклятие. Охрана ее уже под рученьки тащит, а она все кричит что-то, про странствия какие-то, про поиски, а дальше Клуша уже и не слышала.

Ну тут гости расходиться было пошли, да и какой уж тут праздник, когда к Хозяйке вон лекарей вызвали, да и Хозяина вот-вот карачун хватит. Ан тут артисты песни играть затеяли, ну большая часть и осталась, да и еды вот на столах еще горы целые, не оставлять же. Колдуны-то поутекали, Коршуниху ведьмак красивый увел, еле шла, шаталась, а чтоб у нее и глаза повылезли вовсе. Вокзальных охрана вывела, остальные-то сами как-то – раз, и нету их. А только Клуша-то все слышала, что ведьмак-то с Коршунихой говорили. Он-то на вокзальную кажет: это, что ли, говорит, совесть твоя сегодня? А Коршуниха-то кивает, а он опять: ты, говорит, знала, что все так обернется? А она: знала, как, мол, не знать, все, говорит, опять к лучшему, кто бы сомневался.

Клуша было сунулась к Хозяйке в комнаты, ан лекаря говорят, в порядке все. Ну Клуша свое дело знает – гостям подавать. А и чтоб им пусто было совсем, до утра ведь плясали. Артисты песни орут, тьфу. Под утро уж на старые перешли, тут и Клуша присела послушать, гости, глядишь, в обнимочку подпевают, а кто и приуснул за столом. И никому-то до девчоночки дела нет, прокляли и прокляли, а хоть бы и растоптали на их глазах, все им одно. А и тьфу на них совсем.

Когда Сестренка еще лежала в кроватке и умела только мяукать, мама была почти как на фотографиях. Сейчас я вам расскажу. В доме, где мы жили, на антресолях лежали старые альбомы, да и сейчас, наверное, лежат, и страницы у них картонные, и на этих страницах наклеены фотографии. Это такие красивые картинки для запоминания. Потому что вот наши старшие братья и сестры, которые уже давно-давно живут отдельно и не сидят на шее у мамы и папы, и не сосут из них кровушку, как зловонючие пиявки, а наоборот, иногда подкидывают им на хлеб, на водку, – старшие сами умеют помнить, какая раньше была мама, потому что когда она была такая, они уже были умные и умели запоминать. А я откуда могу это помнить, если я был еще глупый и умел только плакать, а то и вовсе меня еще не было. Ну, это я не знаю, как так меня не было, это старшие все врут, наверное. Они вообще много врут, а потом все равно признаются. Наверное, я все-таки был, сидел где-нибудь под шкафом или еще где, но был такой маленький и глупый, что про это и говорить стыдно, поэтому-то все они и твердят в один голос: не было, не было. Где-то был, но как бы и не было. Ну, пусть будет, что не было, ладно уж. Я вообще спорить не люблю.