Чтение онлайн

Вернувшись в лагерь, Васильич, ни на кого не глядя, с трудом стянул обувку и погрузил ногу в озеро, как до него это проделал Илейко со своей рукой. Он постепенно успокаивался, вновь становясь прежним невозмутимым биармом.

— Шли бы они культю сторожить, раз так им хочется, — проворчал он, вздыхая.

— Ты про палец Золотой Бабы? — осторожно спросил лив.

— Ну, да, ну, да, — покивал головой Пермя.

— Пойду, что ли, молот обратно принесу, — сказал Илейко. Почему-то именно сейчас молчание очень тяготило.

— Не вздумай! — возразил леший. — Никуда он не денется, некому тут его прибрать.

— Действительно, — согласился Васильич. — Сейчас эти твари придут в себя, новый вожак выищется — и опять прибегут кусаться.

— Думаешь, это был самый главный "Фенрир"? — спросил Хийси, ногой указав на обезглавленное "волчье" тело.

— Почти уверен, — сказал Пермя. — Однако если мы ничего не придумаем, то шансов дальше бороться, по крайней мере, без жертв с нашей стороны — очень мало.

Действительно, Илейко с обожженными руками мог, конечно, лягаться и кусаться, а Васильич биться, не сходя с места — но в таком состоянии противостоять сильному и маневренному врагу сродни самоубийству. Даже все искусство лешего не поможет, как бы он ни старался.

"Волки" пришли к линии обороны в полдень. Нападать они почему-то не торопились — посмотрели издалека своими желтыми глазами, походили туда-сюда, словно присматриваясь к слабым местам.

Илейко прикрутил веревкой к правой руке тесак, чтобы иметь хоть какое-то оружие, и встал у прохода в частоколе. К нему с мечом и топором присоединился Пермя. Ногу он туго обмотал тканью, но опираться на нее все равно практически не мог. Подошел и Мишка, протянув каждому по куску свежезажаренного мяса. Все, в том числе и леший, механически принялись его жевать.

— И вы пожуйте! — крикнул леший и бросил в сторону "волков" еще один кусок.

Кто-то из зверей повертел мордой, принюхиваясь, кто-то подошел ближе, шевеля носом и, вдруг, как по команде ближайшие к мясу твари отпрыгнули прочь. Шерсть на загривках у них стала дыбом, они оскалили удручающего размеры клыки и как-то странно посмотрели на людей. Более всего их взгляд сопоставлялся с чувством страха. В следующий миг эти "волки", безвольно опустив хвосты, затрусили к лесу. За ними устремилась прочая стая.

— Теперь они будут нас бояться, — сказал Мишка, а потом добавил. — Но они не уйдут.

Илейко ничего не понял, да и Пермя, похоже, тоже. Лив предположил, что это какие-нибудь секретные штучки Хийси, фокус-покус. Васильич для пущей важности спросил, впрочем, без всякого интереса:

— А что за мясо мы ели?

— Печень, — ответил леший, и вопросов ни у кого больше не было.

Нет, конечно, случалось в воинской жизни всякое. Увлеченный битвами человек начинал видеть в убийствах смысл своей жизни, превращаясь в машину смерти. Не обязательно таковыми становились берсерки, но у семейных людей шансов обратиться в такое существо было гораздо меньше. Наверно, дело тут в любви, отсутствие которой ломает некий барьер, отделяющий человека от хищника. У хищников же особым шиком считается не просто победить врага, но и забрать у него его отвагу и доблесть, вкупе с воинским умением. Никаким другим образом это не сделать, кроме как, сожрав сердце, либо печень поверженного соперника. Таких воинов ценили за их мастерство, но сторонились, как враги, так и "наши".

Люди волков обычно не едят — видимо, невкусные. Но учиненное Мишкой гастрономическое преступление способно было в большей степени воздействовать на "Фенриров", на их упрятанную под спудом инстинктов человеческую память, если они имели какое-то отношение к сгинувшим викингам — расхитителям древних сокровищ.

Совесть Илейко и Перми была чиста, желудок не выворачивало от неприятия пищи, они даже оценили всю мудрость поступка лешего, но все-таки чувствовался некий дискомфорт, словно отведали человечину, пусть даже под волчьим соусом.

— Что у тебя это такое? — спросил Наследник, указывая на принесенный ливом перевязанный пакет. Вообще-то ему до него не было никакого дела, да и не в правилах биармов интересоваться чужим имуществом.

— Зеркало, — Илейко пожал плечами.

— Чего же оно закрыто, будто рядом покойник?

Лив ничего не ответил, но что-то мелькнуло в голове и пропало, оставив после себя только горькое чувство чего-то очень важного, безнадежно упущенного. Он даже руки к голове приложил, пытаясь что-то вспомнить, но тщетно. Да еще щербатый тесак, так и оставшийся привязанный к руке, мешал.

Почему-то вспомнился, что приснился удивительный сон, разобраться в котором так и не удалось — не хватило времени. Детали грез уже смазались, никак не воссоздаваясь в события и картины.

— Нам снится не то, что хочется нам, -

Нам снится то, что хочется снам (Вадим Шефнер. "Военные сны", примечание автора), — сказал Илейко, поняв, что вспомнить о ночных видениях уже не удастся.

Осталось только настроение, что снилось что-то неплохое, даже радостное. Вообще, конечно, заниматься трактовкой сновидений — дело бесполезное, даже вредное. Никакой действительности они не отражают, разве что создают настроения: глухой тоски по навеки ушедшему человеку, зудящей тревожности предстоящего решения, светлой радости какого-то счастливого воспоминания и блаженное состояние детства. Порой, чтобы сохранить добрые впечатления после пробуждения, нужно взглянуть в зеркало, потому что в таком состоянии невозможно себе не улыбнуться. Тогда день удается, тогда и мир тебе улыбается.

— А у нас зеркало закрыто, как при покойнике, — снова сказал Илейко.

— Слушай, что ты там бормочешь себе под нос? — не выдержал Мишка.

— Да я про зеркало говорю, — ответил лив.

— Стоп, — внезапно произнес Пермя. — Зеркало, говоришь?

Илейко кивнул головой. Этой штукой "волков" не разгонишь, даже если бить им по башке. Вот было бы оно какое-нибудь кривое, чтоб "Фенрир", взглянув в него, живот от смеха надорвал, тогда другое дело. Ходи себе вдоль берега, весели "волков" — а те на спинах лежат, задними лапами в воздухе дрыгают, передними за пузо держатся. Красота!

— Знающие люди говорили, что зеркала не просто отражают действительность, они могут показывать и другую реальность. Их энергетическая оболочка всегда в двух измерениях, — заговорил Пермя, постепенно воодушевляясь. — Если в доме умер кто-то, то нельзя оставлять зеркало открытым. Иначе душа покойного вместо того, чтобы уйти в иной мир, может войти в зеркало и остаться в нем, как в ловушке.

— Ну и что? — удивился леший.

— А то! — ответил Пермя и показал товарищам указательный палец. — Если мы предполагаем, что эти "волки" с Нави, вытолкнутые оттуда проклятием Золотой Бабы, то с помощью этого зеркала мы сможем загнать их обратно.

— И викинги, стало быть, вылезут обратно? — съехидничал Хийси.

— Нет, — терпеливо возразил Наследник. — Викинги и волки — это одно и то же. Они сами этого не понимают. "Фенрир" — это то темное человеческое начало, или конец — как угодно, которое было у норманна при жизни. Их самих не стало, но вся злость вырвалась обратно в Явь, воплотившись в эдаких монстров. Понятно?

— Нет, — хором ответили Илейко и Мишка.

Пермя в отчаянье махнул рукой:

— Короче, зеркало надо развернуть и при новой атаке взглянуть на отражение первого попавшего в поле зрения "волка".