Чтение онлайн

На моём лице не дрогнул ни один мускул. На его – тоже.

Нам больше нечего было обсуждать. Когда он встал и молчаливо ушёл, я ощутила, как всё напряжение наконец отпускает меня и выходит тихо-тихо с обжигающими мои щёки слезами. Пускай косо, коряво, но начиналась новая веха моей жизни.

Проблема в том, что я не знала, как это – жить дальше.

Длительное пребывание в реабилитации было самым ужасным и одновременно самым спокойным временем на моей памяти. Дело в самом слове – ре-а-би-ли-та-ци-я, которое априори подразумевает под собой переход от плохого к хорошему, и, надо отметить, я стала тем счастливчиком, у кого это хорошее действительно случилось. Но сперва всё было не так радужно.

Первое чувство, когда попадаешь в реабилитацию, это отрицание. Ты лежишь на своей маленькой узкой койке, окружённая такими же, как ты, людьми, с такими же, как у тебя, проблемами, и мысленно упрямо повторяешь себе: «это не про меня, это не моя жизнь». У новичков, как правило, глаза постоянно на мокром месте, а бывалые лишь пожимают плечами. Признаться, я тоже всплакнула. Мне хотелось закинуться дурью до почернения перед глазами и одновременно с этим ощущением я испытала на себе всю мощь осознания – я наркоман. Что делать с этим осознанием – непонятно, оно просто есть, и живи с ним, как хочешь.

Сам реабилитационный центр, комплексно оказывающий помощь и зависимым, и просто людям с расстройствами, на удивление оказался чуть ли не настоящим курортом. Потолки, полы и стены были выполнены в светлых, умиротворяющих тонах; мебель, хоть её было не так много, была мягкой, включая узкую кровать. Здесь кормили три раза в день, и особо нетерпеливым разрешалось покурить на заднем дворе при прогулке вокруг отделения. Я, конечно, курила – стрельнула у соседки по койке две сигареты. Мы с ней разговорились.

– Я попала сюда с наркотической зависимостью, – рассказывала девушка по имени Джули. – Сестра сюда чуть ли не за руку привела. Если честно, я ей благодарна за это. А ты здесь чего?

«Поранилась, собирая чужие осколки», – промелькнуло у меня в голове елейным голоском.

– У меня зависимость, – коротко ответила я, втягивая дым в лёгкие.

– А с психологом местным виделась? Без обид, подруга, у тебя на лице написано, что ты жить не хочешь.

Некогда подталкивая Клода к тому, чтобы он обратился за высококвалифицированной помощью, сама я к психологам относилась скептически – потому что я упрямо не хотела причислять себя к людям, нуждающимся в психологической поддержке специалиста, и потому, что если человек сам не может разобраться со своей головой, то с чужой тем более не сможет. Однако, будучи более-менее разумной даже в таком состоянии, я не исключала на сто процентов, что психолог мне не поможет. Как сказали девчонки из моей палаты – у каждого пациента должна быть встреча с подобного рода специалистом в рамках текущего лечения, и если возникла нужда в последующих встречах, то нужно просто договориться.

Тем временем меня навестила мама.

Впервые за долгое время увидев меня и увидев меня именно такой, она заплакала прямо на пороге рекреационного зала. Я ждала её за столом с шахматами, потому что все диванчики и другие столы были заняты пациентами и их близкими.

Мама, не отрывая от меня поражённого взгляда, медленно села напротив, кривя губы.

– Моя девочка, как же так?..

Было видно, что она старалась держать себя в руках, но не преуспевала.

Мне нечего было ей сказать. Я старалась избегать её взгляда – мне было стыдно, неловко и самое главное – я чувствовала вину.

– Нора, сколько времени ты принимала наркотики? – утерев подтёкшую тушь, спросила мама сломанным голосом.

Мой же голос стоически не дрогнул.

– Несколько недель.

Напряжение, висевшее над нами чёрным облаком, готово было рухнуть на нас неподъёмной массой. Оно грозилось накрыть нас с головой. Слезинка всё же скатилась по моему лицу.

– Мам, прости. – Я всхлипнула. – Прости меня, прости.

– Не у меня ты должна просить прощения, Нора! – отчаянно всплеснула мать руками. – Ты виновата перед самой собой. Только перед собой. Скажи мне, только честно, – она несколько понизила голос, не привыкшая говорить обо мне громко в подобном ключе, – сейчас тебе хочется наркотиков?

– К чему эти вопросы, ма?..

– Просто ответь.

– Хорошо, – «урезонилась» я. – Да, мне всё ещё хочется.

Мамы – странные существа. Они всегда хотят знать правду, над которой потом будут плакать.

Сделав три глубоких вдоха и нервно выдохнув, мама приняла озлобленное выражение лица.

– Это всё твой Клод, будь с ним неладно!

– Он не пихал в меня наркотики силком, – весомо заметила я.

– Ты только послушай себя. Опять, даже сейчас, ты его защищаешь!

– Я просто справедлива, как и всегда.

И ни капельки не лукавила. Я всегда смотрела на факты и проводила анализ той или иной ситуации, чтобы если и принимать сторону, то чтобы наверняка.

Вообще я старалась не думать о Клоде, поскольку противоречивые чувства отдавались во мне головной болью.

Мама просидела со мной ещё пятнадцать минут, интересуясь моим самочувствием и расспрашивая про всякое, наподобие «когда тебя выпишут?», «здесь нормально кормят?», «какие здесь условия?» и так далее. На пару вопросов я могла ответить, но только не на тот, который касался окончании срока моей реабилитации. Мне не озвучивали никаких прогнозов, и, полагаю, очевидно, что выпишут меня тогда, когда я избавлюсь от желания принять что-нибудь эдакое, а желание, надо сказать, было не просто сильным. Оно было невыносимым.

С виду я старалась держать себя в руках, но внутри всё дрожало и зудело от нехватки хотя бы са-а-амой маленькой дозы. Спустя пару дней к нам в палату поступила новенькая, и самое страшное то, что никто не знал, девушка она или всё-таки женщина. Наркотики старят, превращают человека в страшного зомби, этот факт известен всем, и одно дело, когда ты смотришь фото наркоманов «до» и «после» на каком-нибудь сайте, а совсем другое, когда видишь их вживую – безобразных, с нездоровыми волосами, ногтями, одряблевшей кожей и осунувшихся.

«Такой ты хочешь быть, Нора?» – говорил мне здравый смысл во время нешуточной ломки, и в такие моменты я запрещала себе думать о наркотиках и вообще об их существовании, чтобы хотя бы немного облегчить себе страдания. Все эти жизненные «турбуленции» обычно даются нам свыше за тем, чтобы стать сильной личностью, но двадцатидвухлетняя Нора Фирс, пускающая слёзы и слюни на подушку и в агонии мечущаяся по кровати, едва ли была сильной. Может быть, когда-нибудь в будущем так оно и будет, однако в это слабо верилось. Депрессия имеет свойство некого возбудителя, генерирующего плохие мысли, заставляющие человека видеть будущее не как перспективу, а как приговор.

Именно с такими мыслями я шла на первую встречу с психологом. Сама причина встречи меня не пугала. Однако пугало то, до чего я могла докопаться, заручившись помощью специалиста. Иногда после «разбора по полочкам» наружу вылезают такие живучие тараканы, о существовании которых ты никогда не подозревал и не подозревал бы ещё столько же, лишь бы избавиться от мысли, что ты, оказывается, псих.

Парень из персонала провёл меня к нужному кабинету. Я шла прямо так, как есть – в халате и в тапочках, – и чувствовала себя несколько ущербной, потому что мало того, что мне требуется психолог, так ещё я не могу выглядеть перед ним прилично. Это делает тебя уязвимым, обнажает, а я не любила находиться в подобных состояниях.