Чтение онлайн

— Мне тут больше нечего делать; я должен обосноваться в Маниле… а вы?

— Я тоже уезжаю, — ответил тот, выпрямившись. — Правительство поручает мне командование летучим отрядом для очистки провинций от флибустьеров.

Отец Сибила быстрым взглядом смерил его с головы до ног и повернулся к нему спиной.

— Уже известно, что сделают с их главарем? С этим флибустьеришкой? — спросил один чиновник.

— Вы говорите о Крисостомо Ибарре? — переспросил другой. — Вероятнее всего, и это было бы самым справедливым, что его повесят, как тех, в семьдесят втором году.

— Он будет выслан! — сухо сказал старый лейтенант.

— Выслан! Всего только выслан! Но, конечно, в пожизненную ссылку! — воскликнуло несколько человек разом.

— Если бы этот юноша, — продолжал лейтенант Гевара громким и строгим голосом, — был более осмотрителен, если бы он меньше доверял некоторым из тех, с кем вел переписку, если бы наши следователи не так усердствовали в толковании написанного им, этот юноша без сомнения был бы освобожден.

Заявление старого лейтенанта и его тон огорошили присутствующих, они не знали, что сказать. Отец Сальви смотрел в сторону — возможно, чтобы не видеть устремленного на него мрачного взора старика. Мария — Клара уронила цветы и застыла в неподвижности. Отец Сибила, умевший хранить молчание, оказался единственным, кто смог теперь нарушить тишину.

— Вы говорите о письмах, сеньор де Гевара? — спросил он.

— Я говорю о том, что мне сказал защитник, который взялся за дело с душой и усердием. Кроме нескольких непонятных строк, написанных юношей одной женщине перед отъездом в Европу, строк, в которых следователь разглядел злой умысел и угрозу правительству и от которых обвиняемый не отрекся, ему нечего более вменить в вину.

— А предсмертное показание того разбойника?

— Защитник опроверг его, ибо, по словам самого разбойника, они никогда не общались с Ибаррой, а виделись только с Лукасом; последний же был, как это удалось доказать, его врагом, и, возможно, покончил с собой из-за угрызений совести. Установлено также, что бумаги, найденные на трупе, были поддельные; буквы написаны так, как писал сеньор Ибарра семь лет назад, и не сходны с его нынешним почерком, а это заставляет полагать, что образцом при подделке служило упомянутое старое письмо. Более того, защитник сказал, что если бы сеньор Ибарра не захотел признать письмо, можно было бы значительно облегчить его участь; но, увидев этот документ, он побледнел, растерялся и признал все, что там написано.

— Вы говорите, — спросил один францисканец, — письмо было адресовано женщине, но как же оно попало в руки следователя?

Лейтенант не ответил; он бросил быстрый взгляд на отца Сальви и отошел в сторону, нервно покручивая кончик своей седой бородки. Оставшиеся обменивались мнениями.

— В этом видна десница божья, — заметил кто-то, — даже женщины его ненавидят.

— Желая спастись, он сжег свой дом, но позабыл о гостье, то есть о любовнице, о «бабай», — прибавил, громко смеясь, другой. — Воля божья! «Сантьяго, и рази, Испания» [205] !

Между тем старый воин перестал шагать по залу и на миг остановился подле Марии-Клары, которая сидела, не шелохнувшись и прислушиваясь к разговорам; у ног ее валялись цветы.

— Вы очень дальновидная девушка, — сказал ей тихо старый лейтенант, — вы правильно сделали, отдав письмо… Этим вы обеспечили себе и своей семье спокойное будущее.

Она посмотрела ему вслед безумным взглядом и прикусила губу. К счастью, мимо проходила тетушка Исабель. Мария-Клара нашла в себе силы дернуть ее за платье.

— Тетя! — прошептала она.

— Что с тобой? — спросила та, с испугом вглядываясь в лицо девушки.

— Проводи меня в мою комнату! — умоляюще проговорила Мария-Клара, повиснув на руке старухи.

— Ты больна, дитя мое? На тебе лица нет! Что с тобой?

— Мне дурно… столько людей… яркий свет… мне надо отдохнуть. Скажи отцу, что я посплю.

— У тебя руки как лед! Хочешь чаю?

Мария-Клара отрицательно покачала головой, заперла на ключ дверь спальни и, рыдая, бессильно рухнула на колени перед статуей мадонны.

— Мама, мама, мама!

В окно и дверь, выходившую на террасу, лился яркий свет луны.

Из зала неслись звуки веселого вальса; даже здесь, в спальне, слышен был смех и шум голосов; несколько раз из-за двери ее окликали отец, тетушка Исабель, донья Викторина и сам Линарес, но Мария-Клара не шевелилась: глухие стоны вырывались из ее груди.

Прошло несколько часов; окончилось веселое пиршество, смолкли песни, стихла музыка; свеча догорела и потухла, но девушка все еще лежала на полу, у образа богоматери, озаренная светом луны.

Дом постепенно погружался в тишину, погасли огни; тетушка Исабель снова постучала в дверь.

— Крепко же уснула! — громко промолвила старушка. — Молода еще, забот не знает, вот и спит как убитая.

Когда все стихло, Мария-Клара медленно поднялась и осмотрелась; в печальном лунном свете она увидела террасу, беседки, увитые виноградом.

— Забот не знает! Спит как убитая! — с горечью прошептала она и вышла на террасу.

Городок спал; только порой слышался стук колес экипажа, проезжавшего по деревянному мосту через реку; на ее спокойных водах поблескивала лунная дорожка.

Девушка подняла глаза к темно-синему чистому, как сапфир, небу; она медленно сняла кольца, серьги, вынула булавки, гребень из волос, положила все на перила и посмотрела на реку.

Лодка, доверху нагруженная сакате, остановилась у причала, какие устроены у каждого дома, стоящего на берегу реки. Один из двух гребцов поднялся по каменным ступеням, перепрыгнул через ограду, и секунду спустя его шаги послышались на лестнице, ведущей на террасу.

Заметив Марию-Клару, он на мгновение замер, но тут же снова стал медленно подниматься. В трех шагах от девушки он остановился. Мария-Клара отпрянула назад.

— Крисостомо! — в ужасе прошептала она.

— Да, я Крисостомо! — ответил сурово юноша. — Мой враг, человек, который имеет все основания ненавидеть меня, Элиас, спас меня из тюрьмы, куда я попал из-за друзей.

За этими словами последовало тягостное молчание. Мария-Клара опустила голову, ее руки повисли, как плети.

Ибарра продолжал:

— Над телом моей матери я поклялся сделать тебя счастливой, как бы ни сложилась моя судьба! Ты можешь изменить своей клятве, ты клялась не своей матери; но для меня, ее сына, память о ней священна. Презирая опасность, я пришел сюда, чтобы выполнить свой долг, и случай помог мне увидеть тебя. Мария, мы больше никогда не встретимся. Ты молода и, возможно, когда-нибудь в тебе заговорит совесть… Прежде чем уехать, я пришел сказать, что простил тебя. А теперь, будь счастлива и прощай!

Ибарра хотел удалиться, но девушка его остановила.

— Крисостомо! — сказала она. — Бог послал тебя, чтобы спасти меня от отчаяния… Выслушай меня и будь мне судьей!

Ибарра попытался мягко отвести ее руки.

— Я вовсе не собирался просить у тебя отчета… Я пришел, чтобы успокоить тебя.

— Я не хочу успокоения, которое ты мне даришь! Я сама найду себе успокоение! Ты меня презираешь, и твое презрение будет мучить меня до самой смерти!

Видя, как страдает и терзается бедная девушка, Ибарра спросил, чего она хочет.