Чтение онлайн

 Я бы мог сидеть возле нее всю ночь, я и хочу сидеть возле нее всю ночь, но должен поговорить с охраной. И еще кое с кем.

 Никольский-старший ждет в холле клиники. Он сидит перед стаканом с кофе и задумчиво смотрит куда-то поверх голов администраторов и снующих туда-сюда медсестер. Он очень органично вписывается в интерьер зарубежной клиники, а вот я – не совсем.

 - Поставьте дополнительную охрану у палаты и не пропускайте к ней почту, - говорю я, усаживаясь напротив. – Калугин прислал ей цветы. Пока его не нашли, даже тараканов в ее палату нельзя пускать.

 Никольский кивает, а я осматриваюсь в поисках автомата с кофе.

 - Все, что хотели, услышали? Девчонка боится остаться одна, но еще больше боится остаться с ребенком на улице.

 - Слышал, - вздыхает мужчина. – Откуда в ней это? Я ей хоть раз сказал, что брошу ее с пенсией по инвалидности?!

 - Не психуйте, - советую я. – Что делать будем?

 - Откуда я знаю, Крестовский. Ты же сам сказал – я не знаю собственную дочь. Я слышал разговор, я в этом убедился. Я понятия не имею, что лучше для нее, но черт, ей нужно зрение! Она молодая девка, родит еще двадцать раз, хоть каждый раз от нового хахаля, а операция будет здесь и сейчас!

 - Я понимаю. Но вы ее слышали. Она считает, что виновата в смерти матери. Сделаем операцию. Будет считать, что вдобавок ко всему виновата в смерти ребенка. И что лучше? Здоровая психологически, но слепая Настя с ребенком или Настя в депрессии без ребенка, но со зрением?

 - Депрессию можно вылечить.

 - Да. Возможно. Только сильно вы ее вылечили, что она так и не поняла, что ее любят? Помогли ваши психологи и психиатры?

 - Молчал бы уж, - беззлобно бросает Никольский, - у самого ученицы сбегают от безответной любви и на машинах столбы собирают.

 - Я об этом и говорю. Мы тут оба не святые, поэтому надо думать, от чего будет меньше последствий.

 - А то я по твоим глазам не вижу, чего ты там надумал. Блядь, и угораздило тебя подойти к моей дочери!

 Он в сердцах бросает стаканчик в урну, и тот поднимает кофейные брызги. Возмущенный взгляд медсестры остужает Никольского-старшего. А я больше не намерен участвовать в съемках сериала. Ни за что на свете я не расскажу Насте, что ее отец слушал часть нашего разговора, хоть это и был единственный способ заставить его поверить и успокоиться насчет нас.

 - Я не хочу, чтобы она всю жизнь думала, что по ее вине умерла сначала мать, а потом и ребенок. И не хочу, чтобы эта мысль ее заживо сожрала. И точно так же, как и вы, я хочу, чтобы она видела, смогла кататься и смотрела, что подписывает в ЗАГСе на регистрации. Поэтому завтра утром ваша задача – убедить Настасью в том, что какое бы решение она не приняла, мы ее не бросим. Ни с ребенком на улице без помощи, ни без ребенка со зрением. И не дай бог вам привить ей чувство вины, если она откажется от операции.

 - Ты мне угрожать решил? – опасно щурится Никольский. – А не стремно?

 Я закатываю глаза.

– Что ж, хоть кому-то за вашу дочь «не стремно» вступаться. Давайте уже ко мне в компанию. Все, Борис Васильевич, я пошел искать гаденыша и засовывать ему в задницу букет. Завтра в восемь. И подумайте о том, что Настя все же не виновата в смерти вашей жены и неплохо бы ей об этом сказать.

Когда я поднимаюсь, на лице Никольского крайне задумчивое выражение. О, для него непросто отказаться от привычки приказывать, командовать и впихивать свое благо в детей. Что бы Настя завтра ни решила, отношения между ней и отцом навсегда изменятся.

Выберет операцию, что бы я там ни говорил об убеждении, для Насти это окажется непростым решением. Миллионы женщин без вопросов делают аборты, спасают здоровье или жизнь, но между призрачным шансом на благополучие и страхом одиночества выбирает все же значительно меньшая часть.

Выберет ребенка, скорее всего лишится шанса на пересадку и получит роговицу только если кто-нибудь откажется от операции, да и то не со стопроцентной вероятностью. Я плохо знаю правила и законы в этом случае, но это та сфера, где деньгами можно подтереться.

На самом деле Насте нужно огромное чудо. Сказка, свалившаяся с неба. Только вот мы, похоже, не в сказке, и наша книга совсем без картинок.

 Мне не хочется возвращаться в гостиницу. Там слишком нервно, слишком много звонков и вопросов, слишком много суеты. Наверняка принесли ужин, который добрая Анька заказала вместе с номером, но во рту привкус «таксебешного» кофе, и странная опустошенность.

 Я до сих пор не осознаю, что у меня может быть ребенок. И что я должен всеми правдами и неправдами убедить Настю от него отказаться. Ей нужны глаза, ей нужно видеть.

 Наверное, насмотревшись на эту мелкотню, которая поначалу обожает тренера, я прихожу к мысли, что совсем не против завести одного такого. Отдать его в какой-нибудь спорт и как обычный родитель ходить на соревнования, игры или выступления. Я завидую братьям, люблю племянников, но всегда думал, что дети существуют для кого-то другого, не для меня. Мне хватало тех, которых я ращу на катке. Они меняются, из милых смешливых малышей превращаются во взрослых спортсменов. Вместо обожания в их глазах ожидание: тренер, поставь на пьедестал! Дай медаль! Хочу быть звездой!

 Они вырастают и уходят, а некоторые остаются.

 И только Настя вернулась.

 Не знаю, что привлекло меня в ней, когда я увидел ее в холле «Элит». Просто беззащитная слепая девочка, с идеальной фигурой, роскошными волосами и легкой, будто извиняющейся, улыбкой на губах. Я рассмотрел влюбленную в меня девчонку лишь когда она лишилась зрения и ураганом ворвалась в мою жизнь спустя четыре года.

 Не хочу в гостиницу, поэтому иду к Насте. Охрана, к счастью, предупреждена, и лишь проверяет документы перед тем, как впустить меня в палату. Настя спит, и я стараюсь ступать бесшумно, чтобы не разбудить ее и не испугать. Она уже вылезла из-под одеяла. Спит спокойно и крепко.

 Я не имею права ошибиться. Это не те отношения, из которых можно выйти сказав «прости, дорогая, но ты мне надоела». Либо раз и навсегда, либо уходить сейчас, потому что так хоть и будет мучительно больно, не обернется катастрофой для нее.

 А ведь если уйду, она сделает аборт и вернет себе глазки.

 Только нужны ли они девочке, которая влюбилась так сильно, что пронесла это чувство через спорт, травму, обиду, слепоту. На самом деле я боюсь, что не смогу любить так же сильно. Мне казалось, я вообще это не умею, а сейчас думаю: а вдруг умею, но не так? Неправильно, не так, как нужно?