Чтение онлайн

С такси произошла небольшая заминка. Машину заказать можно было только через дежурную по этажу (такой уж тут был порядок), а та неожиданно воспротивилась.

— Нет, нет, идите к администратору, пусть они вызывают.

— Но почему?

— Три дня назад один заказал, а сам не дождался и уехал. Пришлось мне из своего кармана рубль платить.

— Да ведь я не уеду, вы же знаете. У меня стол накрыт, куда же я денусь?

— Кто вас знает?..

— Как это — кто знает? Я знаю, вы знаете. Ну пожалуйста. На половину двенадцатого. Ну зачем же тревожить администратора? Они, наверное, спать будут в это время.

— Не будут, — усмехнулась дежурная.

— Так, может быть, я закажу такси из своего номера?

— Не закажете. Только через меня.

— Ну так и закажите.

— Третьего дня один заказал, да и уехал, а я рубль из своего кармана… — но все же нехотя, с сердитым лицом стала крутить телефонный диск.

Ночной перрон, к которому должен был подойти поезд, был, как и предполагал Николай Николаевич, малолюден. Здесь не конечная станция для этого поезда, все едут в Москву, значит, нет и встречающих. Что ж, хорошо будет видно сошедшую пассажирку, ведь номера вагона Николай Николаевич не знал. Однако ближе к приходу поезда (а он опаздывал на 20 минут) все же набралось таких же, с букетами цветов, еще несколько человек.

Таких же, да не таких. Ни один из них не приехал ведь из Москвы, чтобы встретить человека, да еще неожиданно. У остальных небось все сговорено, созвонено, списано, условлено и номера вагонов известны. Да и букета такого… из нежно-розовых, похожих на лотосы георгинов не было ни у кого на перроне. Да и в душе, в эти последние минуты перед поездом… наверно, уж ни у кого в душе не было такой же тревоги и сладости. Нет, жизнь все же щедра, остра и прекрасна. Иногда она умеет делать прямо-таки царские, божественные подарки.

Уже было объявлено громко-громко, что поезд № 23 «София — Москва» прибывает на четвертый путь, уже, на глазах замедляясь, пошли вдоль перрона вагонные окна. Николай Николаевич выбрал себе позицию в начале перрона, чтобы пропустить мимо себя все вагоны. Авось в каком-нибудь окне и промелькнет лицо Яны. Если же не промелькнет, тогда бежать к середине поезда, туда, где начинается перекинутый над путем застекленный переход на вокзал.

Он увидел ее издалека. Трое парней спортивного вида (несомненно, соседи по четырехместному купе) помогали ей выгрузиться. Впрочем, вещей было — небольшой чемодан, две сумки да еще, правда, довольно громоздкий, упакованный в бумагу рулон. Конечно, ковер. Купила на все оставшиеся от поездки деньжонки.

Николай Николаевич медлил в некотором отдалении. Кто знает… может быть, один из этих парней выходит здесь вместе с Яной и они уже сговорились, чтобы он ее опекал. Может быть, у нее здесь друзья в Киеве, подруга, и сейчас подбежит к ней запоздавший и запыхавшийся или просто не сразу увидевший… и тоже с цветами. Не такими, конечно, но это тогда уж не имело бы никакого значения… Но нет, никто ее не встречает, и эти трое парней едут дальше. Сейчас Яна останется на перроне одна. Потащит вещички в камеру хранения, а потом — в зал ожидания, коротать ночь. Не будешь, не будешь, не будешь коротать ночь на омерзительном жестком диване! Иная уготовлена тебе ночь, иная стезя. Вот сейчас…

Николай Николаевич терпеливо выждал, пока проводившие парни ушли в поезд, пока она еще помахала им, а они ей, и тогда зашел с той стороны, куда ей все равно поворачиваться и идти по перрону. Подошел и остановился в пяти шагах… Он не успел отнять и убрать в сторону букет, и тот как-то неловко оказался между ними, помялся и поломался, наверно, ну да что уж там… ладно… ну и хватит… Эй, носильщик, тяните к камере хранения этот рулон и эти вещи!

— Куда вы меня везете? — спросила Яна, когда ехали уже через ночной город.

— В превосходной гостинице вам оставлен превосходный номер. Сейчас вы умоетесь с дороги и приходите ко мне ужинать, расстояние между нами — два этажа.

— Ну и ну! Я-то думала, будет сейчас бессонная ночь на вокзале… а вместо этого — горячая вода, мыло, чистая постель. Наверно, достанется и рюмочка коньяка?

— Три. И хрустящие малосольные огурчики.

— Под коньяк?!

— Отлично, если кто понимает. Впрочем, можете предпочесть горилку с перцем.

— А кофе?

— «Арабика». Сам молол.

— Вы — бог. Только бог мог угадать все мои желанья, и, мало того, исполнить. Как я хотела, чтобы вы меня встретили в Киеве, как мечтала об этом…

Оформили Яну быстро. Почерк у нее оказался разборчивый, как у школьницы. Николай Николаевич проводил ее до двенадцатого этажа и пошел к себе, ждать. Еще раз он окинул стол придирчивым взглядом. Не совсем так, как хотелось, но терпимо, терпимо. Он не ужинал в этот вечер, так что, кроме всего, просто хотелось есть. И если перед едой хорошая рюмка… и с кем? и как?

В коридоре послышались напряженные голоса, становившиеся все громче и громче. С безотчетной тревогой он распахнул дверь. На площадке стояла Яна с бутылкой сливовицы в руках и с пакетом румяных персиков. Три женщины: дежурная по этажу, администраторша и еще какая-то третья женщина преграждали ей путь.

— Что здесь происходит?

— Эта женщина пыталась пройти в ваш номер.

— Естественно. Я ее встретил с поезда, и мы должны поужинать после дороги. Что значит — пыталась пройти? Она просто ко мне шла.

— А вы знаете, сколько времени?

— Половина второго, я полагаю. Но какое это имеет значение?

— После одиннадцати вход в чужие номера воспрещен. Существует порядок. Это говорила та самая администраторша, которая утром заставляла Николая Николаевича переписывать анкету.

— То есть что вы такое говорите? Человек с поезда… Голодный… Какое ваше дело, в конце концов? Может быть, это моя жена.

— В ваших паспортах нет регистрации брака, мы уже проверяли. После одиннадцати вечера в чужих номерах оставаться нельзя. Так что расходитесь по своим номерам. Не устраивайте ночного скандала.

— Это вы устраиваете скандал…

— Гражданин, есть порядок, и нарушать его мы не позволим. Расходитесь по местам, а то я позову милицию. У нас при гостинице дежурит милиционер.

Николай Николаевич посмотрел в глаза говорившей все это женщине и вдруг увидел в ее глазах прыгающие зайчики такого злорадства, такого наслаждения безысходностью его положения, такое упоение властью, такую месть за собственное, может быть, одиночество, за пустоту жизни, за то, что никто и никогда не приедет вот так же встречать ее из другого города… Нет, эту стену не прошибешь никакой пушкой. Бессильная ярость поднялась в груди Николая Николаевича, и сразу потемнело в глазах. Он понял, что, если сейчас же не повернется и не уйдет в свой номер, может произойти непоправимое. Дрожащими губами (как в детстве, перед тем как заплакать от несправедливой обиды) он сказал все же Яне, что все будет хорошо и чтобы она шла к себе. И если бы не стакан коньяка, выпитый жадно и залпом, то, может быть, он и разревелся бы вслух и в голос, точь-в-точь как это случалось в детстве при вопиющей по отношению к нему несправедливости и горькой обиде.