Чтение онлайн

Я, будто зачарованный, наблюдал, как он побродил туда-сюда, огляделся, потом опустил кусок фанерки на землю и принялся подталкивать его ногой, потом снова поднял его и продолжил свои поиски. Я опять встал на цыпочки, чтобы рассмотреть поверхность, но мой взгляд был намертво прикован к хрустальной грани и черной линии, проходящей вдоль нее, тень от которой расслоилась до прозрачности. Наконец меня осенило: это же очевидно, оранжевый человечек пытается собрать какой-то безумный гребанный паззл!

По его манере двигаться, по тому, как он волочил фрагмент головоломки размером с него самого, было ясно: он понятия не имеет, куда этот кусочек пристроить. А судя по напряженно сжатым челюстям, человечек был близок к отчаянию. Мне страшно хотелось взглянуть на саму головоломку, понять, что уже собрано и куда можно вставить этот фрагмент, но несмотря на нечеловеческие попытки сосредоточиться, я не видел дальше края. Я был готов предложить оранжевому человечку свою помощь заодно со своими глазами, но толку от меня было мало. Однако я сообразил, что могу хотя бы подбодрить его, и уже открыл было рот, но тут разверзся ад.

То есть, наверное, мне следовало сказать «разверзлись небеса», потому что они действительно разверзлись, и хлынул ливень: реки, потоки воды, самый настоящий потоп. Человечек поднял кусочек паззла над головой, пытаясь хоть как-то защититься. Я не сомневался, что скоро его смоет. Но ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и человечек немедленно вернулся к работе — даже с еще большим рвением, как будто проливной дождь прояснил картину. Потом начался град, сыпались льдины размером с теннисный мяч. И снова оранжевый человечек заслонился кусочком паззла, пошатываясь под сокрушительными ударами стихии, морщась от оглушительного рева. Он отчаянно пытался не упасть, и его крошечный член колыхался и шлепал об оранжевые ляжки. Стоило только граду утихнуть, как поднялся ветер. Шквальные порывы подогнали человечка к самому краю, но тут он наконец сумел заслониться своим паззлом. Ветер согнул фанерку, и та стала похожа на створку устричной раковины. Едва ветер ослабел, небо разорвала молния, толстые бело-голубые зигзаги с шипением устремились к человечку. Тот опять вскинул фрагмент мозаики, отражая ужасающие по силе разряды, съежился от последовавших за ними мозгодробительных раскатов грома. К тому времени, как с неба посыпались помидоры, потом в прямом смысле хлынули потоки дерьма, будто из выгребной ямы, комья извивающихся червей, сгустки мокроты и гнилые фрукты — я уже вовсю хохотал. Когда наконец закончилась ковровая бомбежка тортами с кремом, я обнаружил, что сижу, ослепнув от слез, задыхаясь и согнувшись пополам, на водительском сиденье «кадиллака». Я готов был поклясться всем святым, что смеялся вместе с человечком, а не над ним; хохотал, искренне сочувствуя всем нам, попавшим в западню, маленьким, жалким и практически беспомощным в водовороте сил, которые нам неподвластны. Это был смех чистосердечного сострадания, дань почтения великолепному, идиотскому упорству, которое заставляет нас крепиться под ударами судьбы.

Когда ко мне вернулось зрение, маленький оранжевый человечек все еще был на месте и упрямо держал потрепанный фрагмент паззла над головой, хотя на небе не осталось ни облачка. Он глядел прямо на меня. Его губы шевелились, но с них не слетало ни звука — он напоминал золотую рыбку, прижавшуюся к аквариумному стеклу и прогоняющую воду сквозь жабры. И лишь через несколько ударов сердца его голос все же пробился в салон машины; от его оглушительного гула «кадиллак» покачнулся, а мои легкие прилипли к позвоночнику. Акустический удар поглотил все остальные звуки, а когда через пару мгновений ко мне вернулся слух, его слова уже поджидали меня — не резкие, не злые, не полные горечи и даже не особенно громкие, зато насквозь пропитанные презрением:

— Давай в том же духе, придурок, смейся.

— Да пошел ты! — крикнул я в ответ, возмущенный его вопиющей несправедливостью. — Ты же ни хрена не знаешь!

Ответа не последовало.

Вскипев, я завел «Эльдорадо» и выехал на дорогу.

— Как ты можешь говорить такое?! Я смеялся вместе с тобой. Я целиком на твоей стороне! — Но даже в пылу праведного гнева я уловил в сказанном насквозь фальшивую нотку. Я смеялся вместе с ним примерно процентов на восемьдесят, еще на десять я смеялся от облегчения, что все это происходит не со мной, и еще на десять — просто потому что было весело. Но даже если я и не был прав «целиком», то все же в достаточной степени… Во всяком случае, его упреков я не заслужил. — Ты, мелкий оранжевый дерьмоглот! — не сдержался я. — Сволочь! Кто ты такой, чтобы осуждать меня за смех?! Ты же знаешь, я бы пришел на помощь, если бы мог. Эта черная штуковина, похожая на палитру, — кусок рубашки Хопалонга Кэссиди. Я такие мозаики собирал еще семи лет от роду, ты, дырка в заднице!

К концу монолога я уже перешел на бормотание. Тупая боль в черепушке напомнила, что я бился головой о руль, и я развернул зеркало заднего вида, чтобы осмотреть повреждения. Страх, словно мчащийся в ад поезд, чуть не размазал меня по сиденью. Меня напугала не маленькая шишка и не потек крови, а мои глаза. Они были безумные.

Я тут же снова съехал на обочину. Такими темпами я доберусь до Техаса в лучшем случае к Рождеству — если вообще доберусь. Я спятил. Съехал с катушек. Зачем себя обманывать? Я колошматился головой о руль. Я наблюдал за маленьким оранжевым человечком, упорно пытающимся собрать головоломку. Хуже того — я разговаривал с ним. Накануне ночью я умирал и растворялся в звездном вихре, и танцевал с кактусом под музыку — жаль, никак не могу ее вспомнить. А еще за ночь до того угнал тачку и расплевался с чуваком, который наверняка сейчас как раз сколачивает банду самых отборных и дорогих головорезов, которые с превеликим удовольствием превратят меня в фирменный пакет из супермаркета, полный обуглившегося мяса и перемолотых костей. Какие признаки здравого ума ни возьми, я под них не подходил. Даже на расстояние пушечного выстрела не подходил. Даже если принимать во внимание только факты, а глюки оставить в стороне — все равно нет. Оставалось лишь надеяться, что это временное явление, сочетание наркоты, издерганности, стресса, растерянности и расшатанной психики. Может, я даже и не подозреваю, чт о такое истинное безумие в его самых тяжелых, мрачных и извращенных формах. Может, я просто хотел сойти с ума, чтобы не приходилось объясняться и оправдываться перед самим собой и получать у себя же прощение за свои грешки. Ускоренные спидами мысли так и роились в моей голове, пока я наконец не сдался и снова не вывернул на дорогу. Если дела пойдут совсем плохо, я всегда смогу снова шарахнуться башкой о руль и погрузиться в новые видения. То, что я увидел оранжевого человечка, в глубине души порадовало меня; трип был связан с паломничеством, а я, несмотря на весь свой романтизм, люблю классические сюжеты. А вот качество трипа меня разочаровало — никакой небесной красоты и блаженства, скорее на грани гротеска и фарса. Может быть, стоило стукнуться головой обо что-нибудь покрепче? Интересно, какие видения может навеять крепкий удар увесистым молотком, и какое невероятное слияние с космосом может произойти, если в тебя вмажется груша для сноса домов? Интересно, сколько стоит взять напрокат кран с грушей на тридцать секунд? Интересно, был ли оранжевый человечек действительно значащим видением о паломничестве, или это просто последствия вчерашнего кислотного пира, обманчивое отражение духовного голода? Интересно, что такое дух? Интересно, чего я в конечном счете хотел? Я хотел добраться до пункта назначения, где бы он ни находился. Я хотел поднести дар. Я хотел лежать голышом рядом с Кейси и чтобы она сонно крутилась в кровати и уютно сворачивалась клубочком, когда я провожу рукой по ее прекрасному теплому боку. Интересно, где она и о чем сейчас думает? Интересно, какого черта я взялся доставить подарок Харриет Биг Бопперу, если оба они мертвы, окочурились, отдали концы? Может, это потому, что я сам ничего не могу подарить тем, кто вокруг меня, — живым? Слова, слова, слова по пути в Аризону… Когда я снова посмотрел в зеркало заднего вида, взгляд у меня был уже не такой безумный — просто усталый и сбитый с толку. Мне необходимо было отдохнуть.

Я выехал на длинное пустое шоссе где-то в пяти милях от Кварцита и вдруг увидел впереди шагающую по обочине фигуру. Я настолько устал от собственных монологов, что мне внезапно понадобилось чье-то общество. Но в походке человека, в опущенных плечах, в манере двигаться, вялости и оторванности от окружающего пейзажа было что-то неуловимое, но настораживающее, поэтому я не сбавил скорости. Проехав метров пятьдесят вниз по склону, я разглядел, что это женщина. Она не голосовала. Она даже не поглядела в мою сторону, когда я миновал ее.

Это непростая ситуация, когда ты мужчина и встречаешь женщину одну, в безлюдном месте; как бы ни были благородны твои намерения, она всегда воспринимает тебя как угрозу — и, между прочим, найдется много нелицеприятных доказательств ее правоты. Обогнав женщину, я проехал еще метров семьдесят и вышел из машины. Она подошла ближе, а потом остановилась. Небольшого роста, полноватая, тридцати с чем-то (по моим прикидкам) лет, со спутанными короткими каштановыми волосами, в линялых джинсах и помятой серой блузке, пропитанной потом и прилипшей к телу. С такого расстояния я не мог разглядеть ее глаз, но лицо у нее было туповатое и опухшее. До меня наконец дошло, что с ней не так — ей кое-чего не хватает: сумочки. До ближайшего города пять миль, не похоже, чтобы где-то здесь стояла ее поломанная машина, а сумочки нет. Меня охватила неприятная уверенность, что ее изнасиловали или ограбили. Я не нашелся что сказать, поэтому просто помахал ей, улыбнулся и, облокотившись на левое заднее крыло «кадди» стал ждать, не подаст ли она сама какой-нибудь знак, но она замерла да так и стояла без движения, глядя на меня. Я не чувствовал, чтобы от нее исходил страх или враждебность; только апатия.

— С вами все в порядке? — я попытался вложить в эти слова искреннюю заботу, но даже для моего слуха они прозвучали неловко.

Она чуть приподняла подбородок, всего на полдюйма.

— Не знаю, — ответила она, и это походило на правду. Поэтому я тоже сказал ей правду.

— Знаете, последние миль сорок я задавал себе тот же самый вопрос: а все ли со мной в порядке, и так и не смог ответить. Одно мне известно наверняка: я направляюсь в Техас и с радостью подброшу вас до любого города, что лежит между этой точкой и Сабина-Пасс, и обещаю, что не буду приставать. А если вам так удобнее, могу послать за вами такси из ближайшего городка — даже заплачу, если вы на мели, — или позвоню кому-то из ваших друзей, чтобы они вас забрали. Но если вам больше нравится передвигаться пешком — только скажите, и я исчезну. А если есть какой-то другой способ помочь, то я с радостью. — Получилась целая речь, мне никогда не удавалось изложить всю правду в двух словах.

Она приблизилась ко мне еще на пять шагов.

— Я была бы очень признательна, если бы вы подбросили меня до города. Спасибо, — она сказала это с грустной церемонностью, как будто хорошие манеры — это все, что осталось от ее чести.

Обогнув машину, я подошел к пассажирской дверце.

— Предпочитаете разместиться впереди, где сидят одни придурки, или на заднем сиденье, как принцесса, которую везут в казино на партию баккара с изысканными молодыми кавалерами?

Она слабо улыбнулась, скорее из снисходительности к моим попыткам пошутить. У нее были красивые глаза — темные, яркие, карие — цвета шоколада. Я не знаток женских сердец, но не сомневался, что она недавно плакала.

— Лучше впереди, — сказала она, — где придурки.

Я открыл дверцу, помог ей сесть, а потом сказал:

— Куда вы направляетесь, я уже знаю, а откуда держите путь?

— Оттуда же. Из Кварцита. Я там живу.

— Ладно, — не сдавался я, — тогда скажите, где вы были?

— Я передумала, — хрипло сказала она.

— Ага, понимаю, о чем вы. Я и сам всегда передумываю. В смысле «меняю свои решения», а не в смысле «думаю слишком много», хотя и это тоже. Мы с вами можем обсудить важность перемен для поддержания мирового равновесия и их отношение к срокам, знаниям, духу и цели жизни. Стоит поговорить и о том, как любовь и музыка связаны со смыслом бытия. А когда разберемся со всем вышеперечисленным, можно будет перейти к вопросам посложнее.