Чтение онлайн

Я вывернул на шоссе на полной скорости и в хорошем настроении, щеку все еще грел прощальный поцелуй Донны. Раз у меня теперь был при себе проигрыватель, я решил, что могу прямо на ходу слушать «Chantilly Lace» и думать о том, как череда случайностей подтолкнула меня к этой сумасшедшей поездке. Я поставил пластинку. Сначала раздался звук телефонного звонка, а потом низкий развратный мурлыкающий голос:

А потом он запел:

Слушая, я не мог не согласиться с Боппером: нам всем не хватало душевного общения, простого человеческого тепла. Это навевало грусть, но музыка была пропитана такой неукротимой радостью, что верилось: если все ошибки мира и нельзя исправить, то хотя бы можно пережить. И в кои-то веки, накручивая мили в сторону Финикса, с Донниным проигрывателем, на полную мощность, измотанный настолько, что едва мог моргать, я был безмятежен. Главным образом из-за музыки, ее мощного и притягательного ритма. Мне не нужно было думать. Неудивительно, что молодежь любит музыку. Взросление само по себе слишком мучительная вещь, чтобы еще и размышлять о нем, — лучше промывать мозги чистой энергией. Я промывал и промывал свои в надежде, что это ощущение безмятежности продлится вечно, но вскоре начал клевать носом, и стало понятно, что пора либо принять дозу, либо поспать. Похоже, из-за этой безмятежности во мне вдруг заговорил здравый смысл — повинуясь ему, я добрался до мотеля «Жирный кактус», что на подъездах к Финиксу, в полубессознательном состоянии расписался в регистрационной книге и поспешил в номер 17 наперегонки с Морфеем. Забег закончился ничьей.

Я возродился к жизни на следующий день около полудня. Минут сорок пять простоял в душе, смывая дорожную пыль и амфетаминовый пот, а потом натянул чистую одежду. Я был свеж, бодр и готов продолжить путь в Техас. Залив бак самым лучшим бензином, я притормозил в конце улицы у «Блинного дома» и растянул ссохшиеся было кишки высокой горкой блинов.

Как я уже сказал, мне было хорошо, и это факт, но ведь всегда может стать еще лучше. После долгого очищающего сна моя нервная система начала ерзать и требовать амфетаминов; оттого, что источник наслаждения был под рукой, желание делалось только острее. Я призвал на помощь недавно проснувшееся во мне стремление к цели и ограничился тремя пилюлями. Человеку, не отягощенному силой воли и склонному позволять себе слишком многое, необходимо время от времени подкреплять свою решимость, совершая подвиги самоконтроля. Конечно, это не такая уж жертва, когда ты принимаешь три, а мог принять тридцать, но Фортуна любит тех, кто хоть немного старается.

Фортуна отреагировала быстро и в восьми милях от Финикса вознаградила меня Джошуа Спрингфилдом. Вроде как: бери его и делай с ним что хочешь. Поначалу сделать с ним хоть что-нибудь было затруднительно — он был всего лишь тенью от фигуры, залитой солнечным светом, но по мере приближения я смог разглядеть его получше — его и его вытянутую руку с оттопыренным большим пальцем — и притормозил.

На примере этого человека видно, насколько слабо словесные описания отражают действительность. Он был огромный, весь какой-то круглый, явно больше центнера весом, с короткими ножками, крупным туловищем и массивной головой, и в то же время в пропорциях его тела присутствовала неявная грация. Лицо у него было лунообразное, такое гладкое, что все черты будто сливались, или, может, они расплавились под действием его лучистых синих глаз, чей цвет совершенно не сочетался с короткими рыжими кудрями. Кудряшки покрывали макушку, словно грибница, атаковавшая розовый воздушный шар. На нем был пронзительно-салатовый габардиновый костюм от портного, по видимости, страдавшего серьезным расстройством двигательных функций и мелкой моторики. Костюм резко контрастировал по цвету с красной рубашкой, зато отлично сочетался с изображенными на ней попугайными перьями. Джошуа стоял на большом прямоугольном серебристом ящике размером с сундук. Солнечные лучи, падавшие на ящик, отражались, и в этом сиянии казалось, что Джошуа, несмотря на внушительные размеры, парит над землей.

— Добрый день, — поприветствовал он меня сочным басом. — Очень мило с вашей стороны, что остановились. Надеюсь, вы согласитесь обременить свою машину этим тяжелым и довольно громоздким ящиком.

Насчет ящика он не соврал: мы оба взмокли и запыхались, пока заталкивали его на заднее сиденье. Крутя баранку и промокая лоб, я заметил:

— Там у вас, наверное, фамильные драгоценности, не иначе, раз вы повсюду таскаете их за собой.

— Эх, если бы там было золото, я бы не голосовал на дороге, а нанял бы самолет. Но поскольку это не золото, и поскольку я так и не научился водить, приходится полагаться на дорожную удачу и милость благородных путешественников вроде вас.

— Да я-то с радостью. Но хотелось бы все же узнать, что там внутри. Всегда особенно интересует то, с чем приходится побороться.

— Придется вас разочаровать. Уверяю, там не на что смотреть. Просто мое рабочее оборудование — усилители, колонки и все такое.

— Вы электрик?

— Это мое хобби. По призванию я химик, так что, полагаю, справедливо сказать, что электричество лежит в сфере моих увлечений.

— Химик, — повторил я. У меня перед глазами закружились таблетки и прочие приятные видения. — А в чем заключается ваша работа?

— О, ничего интересного. Растворение и коагуляция, соединение и разделение, короче говоря, размешиваю естественное варево природы.

— Э-э, ну да… Но какие именно вещества вы изготавливаете?

— Последние двадцать пять лет я занимался главным образом лекарствами, а вообще мне с чем только не доводилось работать — средства для полировки металла, мыло, пластмасса, бумага, косметика, краски и много чего еще.

— А вы слышали о лизергиновой кислоте? ЛСД?

Я внимательно прислушивался, не прозвучит ли в его голосе нотка настороженности, не постарается ли он увильнуть, но он ответил прямо:

— Да. Я натолкнулся на нее в работах Хоффмана по грибковым поражениям зерновых культур.

— А сами когда-нибудь ее получали?

— Нет.

— А пробовали?

— Нет.

— И вам даже не было любопытно?

— По природе своей и из-за любви к прекрасному я довольно любопытен. Однако я обнаружил, что психотропные средства — они как кривые зеркала в комнате смеха. Обнажают, искажая.

— А вы предпочли бы комнату смеха с нормальными зеркалами?

Джошуа ненадолго задумался.

— Вообще-то меня скорее интересуют комнаты смеха без зеркал.

— Думаете, это все еще будет смешно? — я сам уловил в своем тоне фальшь и высокомерие.

— А иначе зачем бы мне этим интересоваться? — резковато ответил он и сердито развел руками. Один рукав доходил до середины предплечья, другой — до костяшек пальцев. Я промолчал, и он продолжил, немного смягчившись, но по-прежнему брюзгливо: — Незачем тыкать в меня палочкой, как в забившегося в щель краба. Если у вас есть ко мне дело, переходите прямо к нему; если есть вопрос — задавайте.

Дела у меня не было, зато вопросов — хоть отбавляй. Действие трех таблеток спида как раз достигло пика, так что я взял да и рассказал ему всю свою историю, как рассказываю сейчас тебе. Дорога и мой рассказ, неразделимые, несли меня все дальше и дальше, от Финикса к Таксону и вдаль по р о ковому и роков о му шоссе. Джошуа был весь внимание и не вставлял ни слова, и это сперва нервировало меня, я торопился, боясь окончательно нагнать на него тоску. Но когда осознал, что он не мается со скуки, а наоборот, целиком поглощен историй, то расслабился и пошел на откровенность. Я рассказал ему, что машина в угоне, что я наркоман и, возможно, даже сумасшедший. Эти сведения, казалось, нисколько не встревожили его; он сидел, аккуратно сложив руки на коленях, а время от времени разводил ими, будто показывая, что все это само собой разумеется, так что ничего страшного.