Чтение онлайн

…Мерный и уже привычный перестук колес нашей "закрытой кареты" способствовал печальным размышлениям.

Я рассказал свою несложную биографию, в подробностях изложил и суть своего "дела", и роль Бложиса в своей судьбе…

– Бложис… Бложис… — задумчиво повторял Малоземов, вперив свой взор в оттаявший потолок, крепко обитый железом. — Любопытная фамилия у твоего недруга: звучна, и редка, и хорошо помнится. Плюс ко всему близка к блажи, то есть к неумеренности, к склонности блажить…

– Ты, оказывается, еще и лексиколог?

– Лексикология — наука интересная. Жаль, что в наше время она почти заброшена. А фамилия Бложис и в самом деле многозначительна, — продолжал он, помолчав. — Бложис — это значит мнить из себя бог знает что, орать о себе, претендовать на то, чего не стоишь.

– Ты угадал, этого в нем хоть отбавляй.

– А сколько у нас таких блажных коммунистов, еще молодых, но уже зазнавшихся. Откуда они, какая среда породила их, этих больших и малых блажных деятелей? — Он подумал, потом сам себе ответил — Породила их не столько наша русская терпимость, сколько установившаяся система несменяемости больших и малых начальников, порядок их назначенчества, а не выборности, о которой не раз твердил Ленин. Назначенчество сверху порождает безответственность перед народом и угодничество перед вышестоящими. Порождает зазнайство и блажь…

– Мне думается, — говорил Григорий спустя некоторое время, — ваш Бложис довольно основательно приложил руку и в деле расправы над секретарями вашего райкома. Ты только подумай, сколько лет и с какой дьявольской скрупулезностью он подбирал "материалы" на тебя! Для этого надо вести тайный дневничок-помимальничек. И вел он его, конечно, не на одних своих пропагандистов, но и на соратников своих и на секретарей. Чтобы в подходящее время предъявить эти записи как неопровержимые доказательства. И самому выдвинуться: глядите, мол, какой я честный и бдительный, цените таких! Какой мерзавец этот Бложис, какой подлец!!

– Да, этот деляга наверняка стоит сейчас у руля, если его еще не раскусили более дотошные и не выгнали из райкома. Вернусь из этого "путешествия" — и я с ним посчитаюсь…

– Сомневаюсь, чтобы мы скоро вернулись… И что значит "посчитаюсь"? Что ты ему сделаешь, граф Монте-Кристо? На дуэль вызовешь? — грустно улыбался Григорий. Потом вдруг глаза его зажглись. — А знаешь, что мы с ним сделаем? Мы заманим его в лес, привяжем к свилеватому дереву, обольем керосином и сожжем!

– Почему "мы"? Ведь это мой личный враг! Если меня освободят, я привяжу его к елке у муравейника, заткну тряпкой глотку, чтобы не блажил, и пусть его сожрут муравьи!

Так и текли наши бесконечные разговоры, которые прерывались только на остановках, когда грохот отодвигаемой двери и запах баланды или хлеба означали, что наступил долгожданный и торжественный момент приема пищи.

– Ты сказал, что ваших руководителей района не судили, — заговорил как-то Григорий Ильич, — не судили и в то же время вам дали понять, что эти "враги народа" ликвидированы. Значит, открытого суда над ними вашим чекистам, видимо, не удалось организовать: орешки "мазались не по их зубам. А вот наши новгородские руководители не устояли и предстали на скрытом судилище… Понять тут очень трудно. Скорее всего, их уговорили на это как бы ради революции, а возможно, запытали до того, что им было уже все безразлично. Скорее всего, так.

– Когда же их судили? До конца августа открытых процессов, кажется, не было.

– Не было. Процесс в Новгороде проходил в начале сентября… Я был арестован две недели спустя.

Гриша присутствовал на процессе по пригласительному билету, и я запомнил его рассказ, будто сам там побывал.

…За столом восседает спецколлегия областного суда под председательством Королькова. Обвинение поддерживает помощник прокурора Ленинградской области Сломим. Все чинно, торжественно, однако чувствуется какая-то затаенная настороженность, боязнь чего-то. В небольшом зале десятка три слушателей, вполне подготовленных шумливой прессой за истекшие годы борьбы с "врагами народа". Тут же сидят и свидетели, заранее проникнутые сознанием патриотического долга и сто раз отрепетировавшие свои показания.

Но вот ввели подсудимых… Первым вместо мужественного и смелого богатыря, которому сам Буденный на поле боя когда-то прикрепил на грудь орден Красного Знамени, вошел исхудавший, измученный седой старик; в глазах — полная отрешенность, как у человека, уже ступившего на край могилы и ко всему безразличного, — это был Бригадный.

…На нары, кряхтя, взобрался Артемьев:

– Что за тайны, если не секрет?

– Садись и послушай, — сказал я, отодвигаясь к стенке. — Гриша рассказывает, как судили новгородских руководителей.

…За Бригадным идет Самохвалов, бывший секретарь райкома, тоже худой, седой, серый… Всего подсудимых — десять человек; еще совсем недавно они были самыми уважаемыми и авторитетными людьми в районе. Тут Смирнов — заведующий районным земельным отделом и Кутев-директор МТС, начальник мелиорации Варутин, главный агроном района Кузьмин, старший землемеделец. Новгородчины Варнк и два председателя передовых сельсоветов — Радчук и Петрушин. Все десять — главные "враги народа" с новгородской земли…

Невозможно было поверить тому, что каждый наговаривал на себя. Бригадный, например, сказал, что возглавлял антисоветскую группу в районе по заданий какого-то троцкистско-бухаринского центра, а Самохвалов заявил: "Меня завербовали потому, что знали о моем враждебном отношении к политике партии и Советской власти". И оба, как по заученному, твердили: "Своей деятельностью мы добивались восстановления кулацкой кабалы и помещичьего разгула".

Кто бы этому мог поверить год или два назад? Да и теперь верили разве только фанатики и безмозглые дураки. Как это понять — добивались свержения Советской власти? Свержения самих себя? Это же абсурд!

Бригадный с какой-то непосильной мукой выдавил из себя фразу: "Я и мои соучастники своей вредительской работой добивались развала колхозов и восстановления капитализма в СССР". Да, будущим историкам будет о чем рассказать. Подумать только, какая силища — десять районных работников замыслили свергнуть Советскую власть!

– А может быть, главные обвиняемые специально говорили так? — вмешался Кудимыч. — Может, они и лепили чушь для потомков; дескать, те-то уж разберутся…

Ведь, поди, только в тюрьме мы и стали рассуждать правильно…

– Вы, Кудимыч, пожалуй, недалеки от истины, — подумав, сказал Малоземов. — Большинство слушавших речи на процессе, а до этого читавшие газеты, так ведь именно и думали: враги народа способны на все. Никто не задавался вопросом: а какими силами можно осуществить эти замыслы… А рассуждать мы действительно научились только в тюрьме. До тюрьмы у всех у нас как будто занавески на глазах были, или видели мы только одну сторону медали, слышали одну истину…

Гриша разволновался. Кудимыч молча протянул ему кисет. И тот, свернув трясущимися пальцами неуклюжую цигарку, продолжал: