Чтение онлайн

– Да уж боле некуда отсюда везти; тут прямая дорога на Тайшет или еще куда на север.

Но наши прогнозы на сей раз были ошибочны. Снаружи послышался скрип снега и знакомый звук отпираемого замка, а вслед за ним — лязг тяжелой щеколды. Широкая дверь отодвинулась почти на метр, и вслед за волной холодного воздуха в вагон взобрались Двое румяных здоровяков из лагерного персонала в Длинных армейских полушубках, перекрещенных ремнями. За ними снаружи мелькнул винтовочный штык охранника, закрывающего дверь.

– Внимание! — сказал один из вошедших и не торопясь достал из своей объемистой сумки увязанную пачечку тонких папок размером в пол-листа писчей бумаги- Слушайте приговоры суда, — продолжал он, не глядя на нас.

В вагоне наступила та тишина, которую обычно называют могильной… Были слышны лишь слабое потрескивание в печке, хрустящий снег под ногами стрелка у вагона да шелест страшной бумаги в руках пришедшего.

Четыре ряда давно не бритых арестантов выровняв лист по кромкам нар: верхние-поджав под себя ноги нижние — опустив на пол.

– Артемьев Константин Кудимыч! — назвал глашатай фамилию, стоявшую по алфавиту первой.

– Здесь я, — ответил старик и замер с широко открытыми глазами.

– Осужден особой "тройкой" НКВД по Ленинградской области сроком на десять лет по статье КРА.

– Сколько лет? По какой статье? — переспросил обалдевший Кудимыч.

– Я же сказал — десять лет. А статья эта означает: контрреволюционная агитация.

– Какую же я агитацию делал, гражданин начальник?

– Мы не знаем, что вы там агитировали, — ответил второй пришелец, принимая "объявленную" папку первого. — Здесь нет вашего следственного "дела, а только формуляр с текстом приговора.

Между тем первый уже раскрыл новую папку:

– Блинов Егор Иванович!

– Тут я! — испуганно ответил мой сосед и привстал

– Осужден той же "тройкой" на восемь лет по статье КРД.

– А это что за статья? — спросил кто-то с против положенных нар. Блинов, видимо, так растерялся, что успел даже спросить, что это за новейшая статья в советском законе.

– КРД означает контрреволюционную деятельность, — снова ответил второй, засовывая "дело" в сумку. — Чтобы не тратить зря времени, мы будем являть только сроки и статьи. А судила вас всех ленинградская "тройка".

Первый между тем вынимал очередную тоненькую папочку с очередным сроком:

– Ефимов Иван Иванович!

– Я!

– Восемь лет по статье КРА.

– Иванов Борис Сергеевич, он же Меченый, он Игнатов!

– Здесь, — сипловато ответил Меченый.

– Десять лет по статье СОЭ!

– Это что еще за СОЭ? — удивленно спросил уголовник.

– Социально опасный элемент.

– За что же десятку всыпали? Меня же не на "деле" брали!

– А вы делом никогда и не занимались: ваша профессия была воровство или иные уголовные занятия.

– Я говорю, что перед арестом я никакого преступления не совершил, — пытался оправдываться бывший преступник.

– А тут, пожалуй, все осуждены не за конкретные проступки, а за прошлые прегрешения и ошибки, — ответил представитель органов НКВД, оглядывая обросших, грязных и истощенных людей. — И давайте соблюдать тишину и порядок.

– Какой тут, к черту, порядок, — сказал оказавшийся внизу Карзубый и, смачно сплюнув, полез на нары.

Второй агент попытался было остановить уголовника, но первый качнул головой: дескать, пусть лезет-и продолжал свое дело, взяв в руку очередной листок:

– Костромин Яков Сергеевич!

– Здесь, — робко и тихо ответил пожилой человек, спавший рядом с Артемьевым.

– Десять лет по статье КРД! — Как вы сказали?

– Я вам ясно сказал: десять лет!.. — Малоземов Григорий Ильич!

– Я! — чужим, как бы осевшим голосом ответил Григорий, весь напрягаясь.

– Восемь лет по статье КРА! Гриша молча посмотрел на меня и криво улыбнулся. Посланцы закона продолжали называть фамилии и объявлять приговоры. Тишина нарушилась уже после первых сообщений, а по мере новых и новых приговоров еле сдерживаемый гул нарастал. Костромин сразу же забился на свое место, и вслед за тем оттуда послышались глухие звуки, похожие на рыдания. Под нами кто-то надсадно охал.

– Тихо, граждане, успокойтесь! — кричал объявляющий.

– Хорошо вам быть спокойными — вы не получили Десяти лет неизвестно за какие проступки.

– Приказываю помолчать! — уже строже приказал второй. А с нар то и дело раздавалось:

– А меня за что? Это же несправедливо!

– Нам ничего не известно, напишите жалобу с просьбой пересмотреть "дело", — разъяснял первый после того, как все приговоры были объявлены.

– Не виноват я ни в чем. За что же такая кара?!

– Повторяю еще и еще раз: никакими сведениями мы не располагаем, кроме зачитанных. Обо всем, что вам непонятно или несправедливо, обжалуйте в высшие органы власти по прибытии на место.

– А где то место? Когда привезут?

– Не беспокойтесь, скоро доставят. — И первый, видимо старший, взялся за длинную дверную скобу…

Когда вскоре поезд тронулся в путь, наступило тягостное молчание. Но в этом надоедливом перестуке мне слышался, как в бредовом сне, уже новый смысл: "де-сять-лет, восемь-лет, десять-лет, восемь-лет", сменяемый нелепой, доводившей до сумасшествия аббревиатурой:

– КРА.

– КРД.

– КРА.

– КРД.

А по мере размышлений мучительным рефреном: аббревиатура сменялась мучительным рефреном:- За что?

– За что?

– За что?

– За что?

Рядом со мной тихо постанывал молчаливый Блинов, перевернувшись вниз лицом. Григорий Ильич, вытянувшись во весь рост, словно окаменелый, не мигая глядя в потолок. Артемьев сидел на грязном полу и с каким то ожесточением шуровал кочергой в печке, а она сердито гудела и брызгала стремительными искрами. Два его соседа сосредоточенно курили, и лишь отражение пламени в мокрых глазах говорило о горе и муках. Каждый по-своему переживал свою беду. Не меньше нас были озабочены и уголовники. Они неожиданно посмирели. Еще недавно они были уверены, что дали и. от силы по два-три года и свобода не за горами:

– Подумаешь, срок: зиму — лето, зиму — лето, — шутил Чураев.

К их великому разочарованию, все они получили по десять лет, даже больше, чем некоторые контрики. Их возмущению не было конца.

– Не обидно, если бы взяли лягавые на крупном деле, — бушевал и сквернословил Меченый, — а тут всякой мокроты по какой-то неведомой "сое"- десять лет!

– Глубокую клизму всунул тебе товарищ Ежов из этой "сои"… — съязвил со злостью кто-то из политических с нижних нар.

– Не горюйте, корешки, больше "петушка" не продержат: в сорок втором году выскочим по амнистии двадцатипятилетия Великого Октября…