Чтение онлайн

— Ты чего, Иван?

Потом с трудом перевел взгляд на Стаса:

— Чегой-то он? — спросил у Арнаутского, с трудом ворочая языком. — Ты…

В глазах у него полыхнуло бешенство: «Сука… Падла… ты!»

Качаясь, теряя равновесие, Саранцев медленно приподнялся, держа в руке пустую бутылку, больше ничего он сделать не успел. Стас коротким ударом ребром ладони по шее сбил его с ног. Тяжелое тело мешком рухнуло на пол.

Арнаутский подтащил Саранцева к батарее под окном, через трубу протянул цепочку наручников и с хрустом защелкнул запястья рук, завернутых за спину. Затем приволок Козаченко к батарее под вторым окном и сделал то же самое.

Бандиты теперь лежали голова к голове. Оба отключились на час, полтора, для Стаса этого времени было многовато. Ладно, там посмотрим, решил он и продолжил подготовку к финалу. Достал шнур, отрезал три метра. Две петли обвил вокруг каждой ступни Козаченко, общей петлей стянул обе ноги вместе, согнул их в коленях. Обвил веревкой шею и оба конца завязал тройным узлом под коленями. Теперь Козаченко лежал в согнутом положении с подтянутыми к подбородку коленями. Вытянуть ноги он смог бы только задушив самого себя.

Аналогично Арнаутский поступил и с Саранцевым, но наоборот: загнув ноги назад, за спину, продел шнур сквозь цепь наручников и тройной петлей обернул его вокруг шеи.

Палку швабры он сломал коленом посредине. Ножом обточил обломок, получился остроконечный, полуметровый кусок. Принес из кухни ведро с песком, из под дивана достал топорик, с Козаченко снял ремень, с трудом спустил джинсы до колен. С тугими плавками возиться не стал, срезал их ножом.

Проверил работу диктофона, приготовил широкую липкую ленту и стал ждать.

Время тянулось медленно, его темп совершенно не соответствовал степени возбужденного нетерпения Стаса. Будить Саранцева и Козаченко было нельзя — они нужны ему с работающими головами, чтобы могли осознавать, в каком положении оказались, и отвечать на вопросы. Напряжение Стаса требовало выхода. Он набрал номер. Рудновой. С первого же звонка она подошла к телефону. Стас коротко бросил: «Молодец», — и положил трубку.

Долго не решался (незачем пока звонить) набрать номер Зайцевой. Прокурорский телефон отозвался двойным писком автоматического определителя. Не дожидаясь ответа, Арнаутский опустил трубку и одобрительно подумал: «Сообразила Людмила. Есть фиксаж».

Первым стал приходить в себя Саранцев. Он глухо застонал, стал ворочаться. Открыл глаза и снизу посмотрел на стоявшего над ним Стаса. Пелена мути сошла, взгляд стал осмысленным. Удивление первого момента сменилось крутым бешенством. Изрыгая ругательства, Саранцев звякнул наручниками, дернул ногами и застыл от боли и удушья. Поняв, что ему лучше не двигаться, Саранцев заорал:

— Развяжи, гнида паскудная, мент поганый, а не то порублю на кусочки!..

Стас отхватил ножом кусок липкой ленты и заклеил ему рот. Саранцев дико замычал, выпучил глаза. Он видел макушку лежащего рядом Козаченко, попытался дотянуться до него головой. Ударившись пару раз об пол и один раз о батарею, затих, злобно глядя на Арнаутского.

Стас только сейчас отметил в себе абсолютное спокойствие и хладнокровие. Для него оба подонка давно уже были нелюди и, кроме брезгливости и гадливости, никаких эмоций не вызывали. Все действия, которые он сейчас совершал, были им продуманы в мельчайших деталях заранее, он выполнял их почти как автомат. Правда, он думал начать с Козаченко, но в принципе это уже было неважно. Стас вынес обоим смертный приговор, а кого он казнит первым, не имело никакого значения. Но прежде всего он добьется от них показаний, получит доказательства их преступления. Для этого следовало начать с Козаченко, как более слабого противника, чтобы затем сломать главаря.

— Жить тебе, Саранцев, осталось немного. Я не собираюсь вызывать милицию, чтобы вас задержать. Ну-ка, прикинь, зачем все это? Ведь вас могли взять и без меня. Мне твоих слов не надо. Пока не надо. Слушай меня дальше…

В этот момент очнулся и Козаченко. Все повторилось по новой: рев, мат, угрозы, попытка освободиться. Стас заклеил мокрую от злобы пасть.

Была секунда, когда Арнаутский испугался. Забившиеся в судорожных попытках вырваться, Саранцев и Козаченко едва не оторвали батарею. Но бились они не в такт, а батареи оказались прочными. В эту минуту Стас взял в руки топорик и приготовился пустить его в ход, если бы бандитам удалось вырваться.

— Так вот, слушайте меня оба… Жить вам осталось совсем немного, — повторил Арнаутский и усмехнулся. — Вижу, что начали соображать. Для тебя, Козаченко, повторю, милицию не ждите. Я вам и судья, и палач. Вы хотите спросить, за что? Отвечаю. За то… что… сделали с Леной… Нет, я ей не брат и не жених, но вам от этого легче не будет. Я тот парень, который был с ней вместе тогда, на лесной дороге. Вспомнили?!

Да, они не просто поверили, они вспомнили, потому что Стас увидел, как вылезли из орбит их мутные глаза. И они его узнали!

Вон какой неподдельный, животный страх перекосил их лица. Но Стас не испытывал ликования: жажда сверлить правосудие превратила его почти в автомат, который исполняет заложенную в него программу уничтожения двух полутрупов.

— Узнали, — удовлетворенно констатировал он. — Вы умрете мучительной смертью, чтобы на свой шкуре испытать, как мучилась она. Вы получите маленькую отсрочку, если ответите на мои вопросы. Я не буду обещать сохранить вашу жизнь, если вы все расскажете, так как моя главная цель — казнить вас за погубленную девочку и ее умершего отца.

Стас отодрал один конец ленты со рта Козаченко.

— У-у-у, — завыл тот и вновь задергался. — Одень штаны, козел… Я ничего тебе не скажу все равно.

— Посмотрим, — спокойно сказал Арнаутский.

Он взял заостренную палку, вставил ему в зад и ударил обушком топорика в другой конец. Палка легко вошла на пять-шесть сантиметров.

— А-а… — взревел Козаченко.

Стас заклеил ему рот и тоном лектора, как больному, объяснил:

— Я же сказал, что ты будешь мучиться. Ты вбил девочке корень…

Козаченко замотал головой.

— А это не имеет значения, кто из вас это сделал. Вы все трое — соучастники. Свалить на Сердюка не удастся.

Он ударил по палке: «Будешь рассказывать? Нет? — и вновь ударил. — Когда дойдет до глотки, уже поздно будет давать показания».

Палка ваша сантиметров на десять, но Стас и не думал останавливаться. Ударил еще раз. Козаченко замолчал. Стас его понял и оттянул конец ленты.

— Я скажу… вынь палку… О-о! — застонал Козаченко.

— И не мечтай, чувствуй то же, что чувствовала Лена, когда принимала смерть.