Чтение онлайн

Ермолов, за плечами которого был опыт всех почти наполеоновских войн, действовал стремительно, исключительно профессионально, и по законам врага. Да, будучи мирным в жизни и благосклонным к добровольно сдающимся в плен, он был безжалостен в бою и в карательных операциях: воздастся каждому по мере его — «нам не нужны ваши горы, но вы же равнинным поселянам жить не даете». Верил ли Ермолов в усмирение Северо-Кавказских народов, в их какое-то в будущем огосударствление? Папенька утверждал, что — категорически нет. Да даже у таких сравнительных либералов, как декабристы, было записано в «Русской правде»: народы эти необходимо рассеять мелкими партиями по всей России, то есть довести до искусственной ассимиляции; другого способа сладить с ними не существует. Ермолова не любил Николай I, его брат Константин: «Очень остер и весьма часто до дерзости»; его не любил Аракчеев. А характерным примером дерзостного юмора Ермолова была его фраза, сказанная еще в 1813 году Александру I. Битва при Кульме против отступающего Наполеона, решенная в нашу пользу блестящим руководством войсками Ермоловым: «Какую награду вы себе хотите?» — спросил Александр — «Произведите меня в немцы, Государь». Все знали предпочтительные склонности Императора и Его Двора к иностранцам, а в самом Александре было 7/8 немецкой крови.

Сошло.

Ермолов!

И вот этого уникального специалиста, популярного в армии до такой степени, что солдаты пошли бы за ним на штурм где и чего угодно, вот его и убирают в 1827 году в отставку, заменяя Иваном Паскевичем — близким Николаю человеком. Паскевич не был плохим военным, он был — каких много. Стратегия Ермолова тотального наступления с вырубкой лесов, прокладкой лесных магистралей, с созданием за собой укрепленных пунктов, где оставшаяся — не ушедшая выше в горы — часть населения не смела на русского солдата и глаз поднять, всё это было Паскевичу не под силу. Ермолов брал у якобы примирившихся племен и кланов заложников, и при Ермолове они почти не предавали. Зато потом началось — всё время где-то вспыхивал пожар за спиной.

Зимой Ермолов перебирался жить из именья в Москву, в скромный дом рядом с Пречистенским бульваром, и скучно от посетителей ему не бывало, тем более, из ссылок по амнистии возвращались его друзья-декабристы. Сам он декабристом не был, заговор их называл глупостью, но дружбу ему всё равно «посчитали».

Мне с ним лично познакомиться не посчастливилось... да всё это, впрочем, от навеянного папенькиным письмом.

Собранные, подтянутые — на Казанцеве теперь генеральский мундир — мы едем в уже известный нам дом с садом позади.

— А знаете, как она могла это проделать? — делится по дороге Казанцев. — Мы, кстати, на месте проведем следственную проверку.

— ??

— Очень просто. Кабинет находится в ротонде. Там два крайних окна напротив друг друга. Она убедила генерала, что завещание надо составить, учесть при этом небольшие потребности верной прислуги...

— Таким способом у нее появляется начало завещания!

— Сережа, правильно, но вы все-таки не кричите. Далее бумажки от ветряной тяги разлетаются, ну подробные технические детали я описывать не берусь.

— Почти наверняка так и было, Митя. У тебя все филеры наготове?

— Обеспечено полностью.

Мы уже подъезжаем.

Пристав предупредил нашу даму дожидаться визита и караулит у крыльца.

А особа непростая, я чувствую волненье и чувствую, что даже неспокоен мой видевший анаконд разных дядя.

Нас встречают очень спокойно — полуулыбкой и приглашеньем садиться.

Казанцев морщится, трогая тугой воротник мундира, и проходит мимо стола с дамой к дальнему окну.

— Душновато сегодня. Я позволю себе открыть?

Он делает это до того, как ему говорят «да» и не спеша возвращается, поглядывая в окна.

— А сад хорош!

— Могу вам предложить перейти отсюда в беседку.

— О, не беспокойтесь, мадам. Мы ненадолго, и с маленьким к вам предложением.

— К вашим услугам, генерал.

— Вы не хотели бы отозвать свое заявление и аннулировать обрывок того странного завещания.

— Вы шутите, генерал?

— Ни в коем случае, мадам.

Казанцев достиг противоположного окна и резко распахнул створки.

У меня по лицу сразу пробежал ветер, а на столе у дамы возник бумажный вихрь, какие-то листки полетели к окну и один там исчез.

— Что вы делаете, закройте немедленно!

— Пардон-пардон, — Казанцев закрыл окно. — А сделал я всего лишь то, что и вы какое-то время назад проделали, завладев таким вот приемом нужным началом завещания. Оно просто вылетело из-под пера генерала.

Не-ет, я очень поторопился, назвав даму конфетно-красивой — лицо сейчас без всякой улыбки, потемневшие глаза уперлись в глаза Казанцева, она считывала, казалось, что там есть...

Первый раз, и никогда после, увидел я как генерал отводит свой взгляд от противника.

— Позвольте мне, мадам, — примирительно начал дядя, — мы вычислили всё как было. Нужная половинка завещания потерялась на ветру, а новое-окончательное ваш патрон не успел нотариально оформить по причине смерти, в которой вы, возможно вполне, сударыня, я говорю — возможно вполне, неповинны. Но суть для нас совсем в другом.

— В чем она ваша суть? — голос прозвучал холодно и почти на октаву ниже.

Закруживший всё в комнате ветер заставил ее вскочить, теперь она снова села; спокойная, уже не глядя ни на кого.

— В вашем разоблачении, сударыня, — дядя произнес это тоном поздравления с именинами.

— В самом деле? — произнес тот же холодный голос, но добавленьем иронической нотки.

Дядя отчего-то даже обрадовался:

— А вот послушайте, как мы это сделаем. Сегодня я дам в газеты объявления, что нуждаюсь в специалисте-каллиграфе, способном воспроизводить почерки исторически известных людей, плату за строчку работы поставлю сверхщедрую. Всё невинно вполне и вполне законно — мало ли какая блажь вознадобилась мне-князю.

Моя заранье определенная задача была — наблюдать.

И тут что-то изменилось в лице нашей дамы, что... что... да, пропала та раньше полная в себе уверенность.

— Ну и объявление повесим в художественном училище, — дружелюбно продолжал дядя.

— Остальное — дело профессиональной техники, — буркнул Казанцев.

Он чуть подождал.

— Ну, будете продолжать настаивать на наследстве или закончим миром? — Хозяйка кабинета думала, ее мысли, мне показалось, были сейчас не здесь. — Хотя я с удовольствием отправил бы вас на каторгу.

Раздался вдруг смех, тявкающий какой-то, немного нечеловеческий.

— Всё у вас каторга на уме, ха. Дальнейшие разговоры, господа, только в официальной форме с моим адвокатом, или как он у вас называется — частным поверенным. Присылайте официальное уведомление. А сейчас прошу вон.

Мы подъезжали с Воронцова поля к Чистым прудам — не очень далеко от Мясницкой, где находились отменные чайная и кофейная. Туда и велели ехать.

Казанцев расстегнул воротник, расслабил галстук и наслаждался погодой.