Чтение онлайн

Антон, по-видимому, прав. Но я все никак не мог разобраться с собственной позицией по отношению к главной героине своего прошлого. Почему-то мне казалось, что обязательно должна существовать ярко выраженная грань между черным и белым. Но, как это ни печально, желания не всегда соответствуют действительности. В моем случае действительность сильно мне задолжала.

– Допустим, – вернулся я к разговору, – причём здесь…

– Она приходила!

Уверен, мне и раньше случалось путать солонку и сахарницу. Ошибаются и удивляются все, даже те, кто об этом ничего не помнят. Отсутствие прошлого позволяло моему настоящему избегать капканов чрезмерной убежденности. Дарило новизну в каждом самом крошечном открытии. Разве что чувство «d'ej`a vu» быстро старило наивность моих восторгов от сюрпризов.

– Когда? И куда?

– В институт нейробиологии, – непоследовательно ответил юноша, – до и после похорон. Точнее кремации.

– Кремация, тоже похороны, – машинально поправил я.

Дозирует он, что ли информацию этот юный не психолог.

– Ну, не тяни, приходила и что?

– Хотела забрать Вас… точнее тело.

– Да, что ж ты такой мнительный. И?

– Поначалу не отдали. Точнее отдали все, кроме головного мозга. Но она каким-то образом узнала и вцепилась в институт мертвой хваткой…

Каким-то образом… Ничего удивительного. Забрать тело из института нейробиологии, который не занимается лечением пациентов, но интенсивно изучает нервную систему человека. Уточнить, как я, точнее мои останки, там оказались. Услышать о завещании,… кстати, мне ли принадлежит авторство этой гениальной идеи? Или руководство корпорации подсуетилось задним числом? Берём одну врожденную недоверчивость, одного патологоанатома и один слегка разукомплектованный труп, смешиваем и, вуаля – коктейль разъяренная бестия готов.

– Не отдали…

– Да. К тому моменту он уже был заморожен в криогенной камере.

– Ты ещё разрыдайся, – вспылил я, – разговаривали бы мы сейчас с тобой, если б отдали. Эх, тискал бы девственниц в чертогах Одина.

Звук, который с одинаковым успехом интерпретировался, как всхлип и как старательно подавленный смех, звучал слишком далеко, чтобы в нем окончательно разобраться. А мысли продолжали крутиться вокруг одноглазой физиономии сурового северного бога. Подсознание старательно сигналило о какой-то связи. Но о какой?

– Дальше-то что?

– Она приходила в институт, как на работу. Руководство во избежание лишней огласки, решило проблему…

– Чего?!

– Нет, нет. Не подумайте. Ей просто выдали другой, потерявший потенциал мозг.

Вот же настырная.

– Мертвый что ли?

– Да.

– Ещё что-нибудь было в твоем файле?

– Не в моем, а в Вашем. Помимо прочего, она аргументировала необходимость полной кремации Вашим обещанием.

– Обещанием чего?

– Совместной следующей жизни.

Солонки, сахарницы. Я уже смирился с тем фактом, что мой разум и до аварии был не совсем адекватен. Характер поступков, память о которых успела восстановиться, мало соответствовал понятию человек разумный. Скорее уж человек эмоциональный. К тому же я не сомневался, что автокатастрофа и последующая многолетняя заморозка не способны были улучшить мои показатели. Но, в действительности все оказалось гораздо интересней. Очередной постулат о притяжении противоположностей, оказался не про меня. Точнее не о нас. Судя по последним данным, мы оба были одинаково чокнутыми.

Что касается обещаний, то она действительно могла заполучить любое. Несколько раз я отказывал, собирал всю свою волю в кулак и говорил нет, тщательно пряча взгляд от блеска ее насмешливых глаз. Говорил, а затем мучился сомнениями: может все же стоило уступить, согласиться?

Встретиться в следующей жизни, было моей идеей. Не потому, что я верил в существование какой-либо жизни после этой, в которой меня угораздило быть все время на второстепенных ролях. Вера не причём. Все дело в надежде. Именно она, словно ядовитая гадина, свила свои кольца там, где, казалось, кроме как для разочарования не было более места. А вот, поди ж ты, нашла. И не оставляла меня ни на секунду, пичкая разум нелепыми бессмысленными идеями. Наподобие той же кремации, прах после которой предполагалось развеять над комплексом Ниагарских водопадов. Интересно развеяла? Или, как всегда, поступила по-своему и воткнула урну с моими останками где-нибудь рядом с прахом любимой кошки?

Даже победа в споре о том, кто из нас распрощается с той жизнью раньше, не добавляла особой радости. Впрочем, можно ли считать моё нынешнее состояние окончанием жизненного пути? Или же она добилась своего, и я буду жить вечно? По этому поводу мы тоже часто сталкивались лбами. Как будто обычных человеческих бордюров для спотыкания нам было мало. Я не желал вечной жизни, а она никак не могла понять, что мне не требуется бессмертие. В ее симпатичной головке почему-то совершенно не укладывалось понимание того, что вечность без неё – это слишком долго. Смешно, как будто у кого-то из нас было право решать.

Антон молчал. Возможно, ушёл, а может по-прежнему, плетёт паутину программного кода виртуального ангела. За окном продолжал полыхать с голодной яростью небесный огонь. Словно ненасытные молнии, утоляя голод, собирались выжечь кислород из атмосферы напрочь.

Я заглянул на кухню. Вика мурлыкала у засыпанного мукой стола. Яркое весеннее солнце щедро делилось светом сквозь оконное стекло. Этого стоило ожидать. Виртуальный карман, ставший нашим домом, принадлежит уже не только моему разуму. А насколько моим остаётся сам разум?

Утро. Птичий щебет и яркое солнце. Чьё настроение отражала весенняя атмосфера за окном сегодня, пока что было неясно. Вика плескалась в душе. Я рассматривал трещины на потолке. Как оказалось, подсознательно разум творил гораздо эффективнее, чем под влиянием моих старательных усилий. Однако, какой-нибудь мастер внутренней отделки со мной бы не согласился. Кто же так творит? С трещинами, потертостями, паутиной в углах… но, меня подобные детали интерьера только радовали. Сознание оживало, добавляя крохотные черты уюта в общую картину нашей обители. На подоконнике появилась маленькая иконка. Такая же, с маминой подачи, сопровождала меня во всех поездках. Глядя на неё тогда, я чувствовал и верил, нет, ни в Бога, а в силу материнской заботы. Во что верить теперь я ещё не решил.

Моё существование, бесспорно и это определенно привело бы Декарта в восторг. Уж чему-чему, а мыслительному процессу кардинальность постигших меня изменений не мешала ни сколько. Возможно, даже наоборот – стимулировала. Но извечный вопрос: что дальше, – совершенно не давал покоя и не позволял насладиться безмятежностью цифрового послесмертия.

Я уже выяснил у Виктории, что никаких порочных связей между нами никогда не было. Программа и без того с трудом поддерживала сознание «на плаву». Размороженный мозг все больше спал, чем бодрствовал. И преимущественную часть моих воспоминаний из виртуальной жизни Вике приходилось моделировать самостоятельно, опираясь на слабо достоверный источник информации – сновидения. Она находила след самых сильных эмоций в сознании и разматывала их словно спутавшиеся в клубок рыболовные сети. Извлекала в качестве улова разрозненные фрагменты памяти и старалась вернуть их на место. К сожалению, руки, которые имели доступ к моему мозгу ранее, были не столь заботливы и, продолжая рыболовную аналогию, кромсали «путанку» без зазрения совести.