Чтение онлайн

– Мне не тяжело, – медленно сказала Мери. – Мне страшно.

Пояснять она не стала, но Сенька, похоже, понял, кивнул.

– Одной-то, понятно, страшно… Но ты же не одна. И тебя тут не обидит никто.

– Я знаю. Но… – Мери беспомощно пожала плечами. И, вдруг устав выбирать слова, испуганно спросила о том, что мучило её уже несколько недель: – Сенька, цыгане меня не прогонят?

– За что? – удивился он. – Живи сколько хочешь, пока живётся. Вот доберёшься до своих, тогда и…

– До каких своих? До каких своих?! – почти закричала Мери, чувствуя, как снова поднимается в ней недавняя истерика. – У меня теперь никого нет, никого на свете! Не к кому добираться, понимаешь, не к кому! Маму расстреляли в овраге эти твои… лолэ!

– А эти твои парнэ [63] , думаешь, ангелы? – спокойно, не повышая голоса и не отводя глаз, поинтересовался Сенька. – Дэвлалэ-э… да я на Кубани такого насмотрелся, что они с людьми тоже делают… Вот разбей бог, расстрел за счастье стал бы! Мне и посейчас иногда эти виселицы снятся…

Мери, вздрогнув, закусила губы, отвернулась. Наступила тишина, прерываемая лишь мерным дыханием стоящего рядом вороного.

Неожиданно Сенька поднялся и шагнул к Мери. Гаснущие угли оказались теперь у него за спиной, но даже в темноте девушка увидела, как ярко сверкнули в улыбке его зубы.

– А ты, коли так, оставайся насовсем. Выходи замуж за цыгана – да оставайся!

– А… разве это можно?.. – растерянно пролепетала Мери.

Сенька рассмеялся – весело, без издёвки. Хлопнул по шее вороного и предложил:

– Проводить тебя до больницы-то? Идти далеко, ночь, да мало ли кто привязнет…

Мери смогла только молча кивнуть.

Через поле по безлюдной дороге, через овраг, по узкому мосту через реку, через пустой город они шли молча. Сзади топал вороной, на которого Сенька изредка шипел, но конь невозмутимо, словно ничего не слыша, продолжал идти за ним, постукивая копытами по мёрзлой земле. В больничном дворе, у дверей тифозного барака Сенька коротко сказал: «Доброй ночи» и, не дожидаясь, пока Мери ответит, вскочил верхом и вместе с вороным исчез в кромешной темноте.

Девушка некоторое время стояла на крыльце барака, слушая, как постепенно удаляется звонкий, неторопливый, отчётливо слышный в полной тишине стук копыт. Затем нащупала за пазухой ещё тёплый свёрток с хлебом и свининой и поспешно скользнула в дверь. Нужно срочно разбудить Дину и накормить её.

Внутри было тихо, в окно глядела луна, и вся огромная, заставленная в два ряда койками комната оказалась залита её светом. Мери сбросила подбитые Сенькой ботинки, на цыпочках прокралась к печи, у которой стояла кровать Дины… и застыла. Кто-то чёрный сидел на полу возле самой кровати, повернувшись к спящей девушке. Мери остановилась. Неизвестный не спеша поднялся ей навстречу. В лунном свете чётко очертилась слегка сутулая мужская фигура.

– Кто здесь? – Мери неловким движением схватила от печи топор. – Я закричу!

– Зачем, чяёри? – отозвался приглушённый, ленивый, ничуть не испуганный голос, и Мери чуть не уронила топор себе на ногу, узнав Мардо. Сразу же она вспомнила о том, что не видела сегодня Митьки в таборе и что тот не принимал участия в разделе свиньи. Мардо вообще неизвестно где был последние дни, но… что же он делает здесь?!

Митька спокойно, бесшумно ступая по полу, прошёл мимо растерянной Мери, коротким кивком пригласив её следовать за ним. Она, ничего не понимая, повиновалась. На пороге ещё раз оглянулась, но Дина безмятежно спала, закутавшись в одеяло. Кто-то из женщин раскашлялся во сне, сонно забормотал, однако ни одна голова не поднялась с подушки.

– Зачем ты здесь? – испуганно спросила Мери, когда они с Мардо пересекли больничный двор и Митька повернулся к ней. – Как сумел пройти? Что случилось?

– Не твоего ума дело, девочка, – спокойно, не повысив голоса, ответил Митька, в упор глядя на Мери сощуренными, странно поблёскивающими в лунном свете глазами. – Скажешь кому – язык вырву. Вот ведь чёрт, а я думал – в таборе ночевать останешься… Чего тебе не спалось-то, шило?!

– Но зачем?.. – Мери вдруг осеклась на полуслове, испугавшись своей догадки гораздо более Митькиной угрозы. – Господи… Мардо… У тебя же жена есть!

Митька широко улыбнулся. Шагнул к Мери и взял её за руку выше локтя так, что она невольно охнула.

– Не смей меня Мардо звать, раклюшка сопливая. Запомни, мне два слова шепнуть в городе кому надо – и тебе вон на том пустыре башку прострелят… княжна недобитая.

Мери не успела и слова сказать в ответ, а Митька уже выпустил её руку и скрылся в потёмках. Она так и не услышала ни звука его шагов, ни скрипа калитки, словно Мардо попросту растворился в этой темноте.

Дину выпустили из больницы через неделю: вернее, девушка сама сбежала оттуда, как только почувствовала, что более-менее уверенно стоит на ногах. Мери, которой подобное решение подруги вовсе не понравилось, всё же вынуждена была согласиться с ней: цыгане уже не могли дольше оставаться на этом месте. Ранним холодным утром, когда вся больница ещё спала, Дина при помощи подруги переоделась в цыганскую одежду, сунула ноги в принесённые подругой валенки, Мери укутала её шалью – и они вдвоём неслышно покинули спящий барак.

Цыгане шумно обрадовались их возвращению, но Настя разворчалась: зачем не предупредили, зачем одни пошли целую версту через город, Динка вон вся синяя, цыгане могли бы и телегу за ней прислать, вот как окажется теперь, что всё леченье насмарку… Дину, в самом деле бледную до синевы на висках, едва стоящую на ногах, немедленно закутали в чью-то овчину и усадили у догорающего костра, а цыгане лихорадочно принялись сворачивать шатры и укладываться. Мгновенно табор был готов в дорогу, и полчаса спустя розоватые, блёклые лучи зимнего солнца, лениво выглянувшего из низких облаков, осветили вереницу цыганских телег, неспешно покидающих Рославль.

К Смоленску подъехали через три дня. За это время наступила оттепель, которой уже никто не ждал. Улёгшийся, казалось, крепко и надолго снег снова растаял, обнажив рыжую грязь на дороге, которую лошадиные копыта, сапоги цыган и босые ноги цыганок быстро превратили в подобие овсяного киселя. Ветви придорожных вётел затрещали от порывов пронзительного ветра, чёрная вода в дорожных колеях морщилась и дрожала от падающих на неё сухих листьев, в ней отражалось низко нависшее свинцовое небо, с минуты на минуту готовое разродиться очередным снегопадом или ледяным дождём.

– Дина, милая, потерпи ещё немного, – тихо произнесла Мери, вскочив на телегу Ильи, где среди мешков, подушек и перин сидела подруга. – Потерпи, Илья Григорьич сказал, что немного осталось, ещё три версты, там – по мосту через реку, и вот он, Смоленск. В доме тебя положим, там тепло, доктора позовём… Потерпи, ради бога, уж совсем чуть-чуть осталось…

Дина не отвечала: ей в самом деле было плохо.

Подтаявшая после оттепели, раскисшая дорога оказалась ужасной – вязкая грязь засасывала и ноги, и копыта, колёса застревали в колеях, и цыгане выбивались из сил, понукая лошадей и подталкивая сзади телеги. Мери то и дело спрыгивала на землю, упиралась ладонями в тележный задок вместе с Дарьей и Настей, налегала со всей мочи, уже не чувствуя ледяной воды, заливавшейся в ботинки, не ощущая озноба на спине от холодного ветра и лишь мельком удивляясь: как она до сих пор не схватила жесточайшую простуду за эту дорогу до Смоленска? Впрочем, гораздо больше девушку волновали другие вещи. Украдкой она покосилась назад, где, ругаясь страшными словами, помогал своим серым выбираться из канавы Митька Мардо. Копчёнки не было видно, но из-за телеги слышалось её пыхтение и приглушённая брань: она тоже толкала сзади. Взгляда Мери Митька не замечал, однако девушка сама, с минуту посмотрев в его перекошенное яростью, испорченное шрамами тёмное лицо с брызгами дорожной грязи на лбу и щеке, передёрнув плечами, отвернулась.