Чтение онлайн

— Это все, — говорю спокойно и делаю шаг в сторону двери. Она так и не смотрит в мою сторону, отвернувшись, игнорирует мое присутствие. — Прощай.

На улице подзываю к себе охранника, передаю ему деньги за работу и даю инструкцию отвезти Наташу днем в аэропорт. Он согласно кивает, суетливо сует деньги в карман, порывается пожать руку. Я спешно прощаюсь и с ним, потому что утро уже разгорается.

Мне нужно выполнить поручение дяди…

Мотор шумит, жужжит, скорость такая высокая, что даже уши закладывает, но я спешу вперед, выжимаю из тачки все, на что она способна.

Внутри кипит сложная работа, два полюса сражаются между собой. Один, разумный, кричит о том, что нужно выполнить задание дяди и избавиться от девушки. И второй, сердечный, буквально молит, орет так, что не заткнуть, о том, что Наташа ему необходима.

Что в ней такого? Как и когда она успела пролезть мне под кожу, как и зачем она обосновалась там? Да и что мне с ней делать, для чего она мне нужна со своей этой моралью, своими закидонами, бесконечной игрой в сильную женщину со слабыми картами на руках?

Чертова девчонка. Рычу и выкручиваю руль, когда достигаю запланированного места.

Паркуюсь у нужного дома, быстро вбегаю по ступенькам на нужный этаж, жму на звонок. Достаю из-под ремня пистолет, проверяю, все ли в порядке.

На лестничной площадке темно и пахнет сыростью, мочой, кошками. Старый, полуразваленный дом на самой окраине, и здесь соседи не обратят внимание на то, что творится у другого, даже если тут начнется соддом и гоморра.

Задерживаю дыхание. Перед глазами буквально встает тот самый день. Страшный день, повернувший мою жизнь в обратную сторону. День, когда темнота поглотила мое сознание…

Мое детство прошло в таком же доме. Под крики соседей, отчаянную брань и перезвон батарей, когда кто-то из жильцов квартир за картонными стенами не мог угомониться до полуночи и дольше. Вой собак, нечастые визиты полиции, ругань с людьми, которым мать постоянно должна была денег.

Она регулярно водила в квартиру своих собутыльников, пропитых алкашей, и в такие дни Татка запиралась изнутри своей комнаты, чтобы никто из этих пропащих людей не смел проникнуть внутрь. Иногда, когда гульбище за тонкой деревянной дверью превращалось в хаос, а крики, пьяный ор и песни зашкаливали, она прижимала мою голову к своей груди и качала, успокаивая.

— Все пройдет, все пройдет, — говорила она, шепча губами слова, но вряд ли понимая смысл сказанного. Глаза ее в такие минуты становились пустыми и безжизненными. Поправляла тонкой, худой рукой рваную рубашку, служившую пижамой, и снова покачивалась, думая успокоить мелкого пацана, которым я тогда еще был.

Утром она отпирала дверь, оглядывала пространство на предмет загулявших пропойц, кого-то выставляла, на кого-то кричала, а иногда просто заставляла меня одеться, и мы бегом бежали в школу, где ждали начала уроков. В такие дни она вела меня домой сама, но уже поздно вечером, когда школа закрывалась, а уборщица начинала брюзжать, сгоняя нас то с одного этажа, то с другого.

Всему миру было плевать на детей, брошенных на произвол судьбы. Все прекрасно все видели. Все понимали, но ни один человек не предпринял того, что должен был. Пару раз в дом приходила комиссия по делам несовершеннолетних, однажды даже забрали меня на две недели в реабилитационный центр, но потом все равно возвращали туда, откуда я и вылез. В мою мрачную, дурно пахнущую нору.

Татка тогда безумно радовалась моему возвращению, моему присутствию. Разница у нас с ней была совсем маленькой — года два, наверное, но мудра она была не по годам, понимала все и даже больше. И глаза ее…Всегда были наполнены такой печалью, таким умом…Поэтому, наверное, ее терпеть не могли наши инспекторы по делам несовершеннолетних. И когда меня отправляли в другие условия, она все также оставалась в этом аду, где выживала, как могла, прячась ночами за хлипкой дверью от ужасов своего настоящего мира.

А как-то под Новый год все вышло из-под контроля. Компания, которую мать собрала по помойкам, не иначе, разгулялась не на шутку. Кто-то орал в кухне, кто-то блевал в коридоре, а мы с Таткой смотрела в окно на то, как красиво ложится снег на сугробы, на елки вокруг.

— Давай сбежим? — сказал ей, услышав, как мужской голос требует новой порции.

Татка покачала головой и потрепала меня по вихрам.

— Да че тут делать? — дернул я плечом. — Сбежим, я сам заработаю, сколько нужно. Грузчиком пойду.

— Школу закончи, грузчик, — хихикнула Татка и прижала руку к губам, скрывая испуганный возглас: кто-то заметил, что одна дверь в плюгавой квартире закрыта и начал стучать ногами.

— Сейчас я им… — я выдернул из школьных штанов ремень, накрутил его конец на ладонь, и замер, когда Татка расширенными от ужаса глазами уставилась в пространство.

Теперь и я услышал это: визгливые, предсмертные крики женщины, которая прямо сейчас прощается с жизнью. Она стонала, хрипела, булькала кровью и какими-то словами, но чьи-то сильные руки методично затыкали ее. Нам были слышны только глухие удары о стену, треск ткани, какие-то странные звуки, не обещающие ничего хорошего, и отборная брань.

— Спасите! Дети мои! — пронесся по венам неожиданно ясный крик этой женщины, понятный среди всего этого морока страха.

Татка дернулась, и теперь уже я повис на ее руках, отгоняя от замка. Оттолкнул ее, сам выпрыгнул в коридор, заставленный бутылками, необычными баллонами с белым белесым воздухом, шприцы.

Замер в дверях кухни: бородатый бугай держал мать за волосы, и, глядя на меня, снова вдавил с размаху ее лицо в ребристую батарею. Она зашлась кровавым кашлем и сиплым воем.

— Пустиииии!! — крикнула Татка, рванув вперед. Девчонка выхватила бутылку со стола, со всего размаха ударила ею о край стола и, даже не задерживаясь, воробьем налетела на мужика.

Все случилось в считанные секунды, и ни я, ни потерявшая связь с реальностью мать, ни пьяный бугай, никто не ожидал, что случится дальше, что сотворит эта маленькая большая девочка своими худыми руками в застиранной, истончившейся от штопок рубашке.

Татка, подняв «розочку», — острые стеклянные края лопнувшей от удара бутылки, — метнулась к мужику и со всего размаха, со всей силы всадила свое оружие, держа за горлышко, прямо ему в грудь. Тот опешил, закашлялся, выпустил волосы матери, и она кулем скатилась на пол, даже не подавая признаков жизни.

Ухватился за место удара.

Рыкнул, прошептал что-то своим ртом, спрятанным в мерзкой грязной бороде, блеснул глазами, сделал шаг по направлению к отступившей назад перепуганной Татке, и рухнул на пол.

Тогда я еще не знал. Не знал, что Татка попадет в колонию для несовершеннолетних. Что выйдет. И что в день моего совершеннолетия, после которого меня выпустят из детского дома, ее силой затащат в подвал, изнасилуют и бросят умирать. И эта смерть отправит меня прямиком в руки дяди, который заменит мне семью, которой я никогда и не видел.