Небеса ликуют
Шрифт:
На земле?
В траве?
Или?..
Камень, который я заметил еще при подъеме, — огромный, серый, утонувший в земле, молчал. Молчал и второй, поменьше, на противоположном склоне. И третий, совсем маленький, неподалеку от костра, на который уже ставили котелок…
Заговорил четвертый — черный, плоский, почти весь засыпанный землей. Только неровный выщербленный край выглядывал из-под травы. Буква «N», процарапанная чем-то острым, почти исчезла, и если бы не лучи закатного солнца, косо падавшие на вершину холма…
Прямо под «N» трава росла гуще. Земля просела — незаметно, чуть-чуть. Яма показалась мне странно большой, длинной. В самом центре вздымал розовую голову наглый репейник, между тонких травинок шныряли муравьи.
Да, я представлял себе это иначе. Совсем иначе!
— То прошу до кулешу, пане Адам! Вечеря не панская, да под горилку сойдет. Пан Мыкола, то передайте пану Адаму филижанку!
Черная звездная твердь над головой, острый запах травы, маленький уютный костерок. Жаль, гитару не взял!
— Хлебните, хлебните, пане зацный! Горилка страхи ночные прогоняет!
В филижанке — большой кожаной фляге — что-то подозрительно булькало. Я резко выдохнул, приложился губами к мягкому краю…
Да-а-а!
— А теперь кулешу, кулешу, пане Адам! Она, злодейка, такая — с непривычки быка свалит!
…Так пусть не пьет, скотина!..
— Ото пан хлебнул! Знатно хлебнул, даром что латинщик!
Меня потчевали — словно на убой. А почему, собственно, «словно»? Приговоренным к смерти принято наливать чарку.
И даже не одну.
Меня ни о чем не спросили. Даже не намекнули. Поняли?
Но возле камня с буквой «N» я был совсем один!
— А вот к примеру, пан гидравликус, можно ли Днепр плотиной запрудить?
В глазах у пана значкового пляшут черти. В глазах остальных — тоже. Поняли! Я слишком долго стоял у камня!..
— Можно, пане Васыль. И даже нужно. Если перекрыть Днепр ниже порогов, можно будет плавать к Понту от самого Киева. Простая система шлюзов, такое уже делается в Нидерландах. Правда, там не река, там море…
— А пан зацный может и море перегородить? Сарбакан остался там, у переправы. У меня нет даже ножа. Если усачи и вправду верят в заговоры и заклинания, то доживу до утра. Может быть…
Теперь говорят они, вразнобой, перебивая друг друга. Оказывается, пан значковый и его «паны молодцы» не всегда шарили по днепровским берегам. Три года назад, когда capitano Хмельницкий вывел черкасов в поле против гетьмана Потоцкого, они были среди тех, кто пошел защищать греческую веру и казацкие вольности. Их даже вписали в реестр, тот, что разрешил составить Его Королевская Милость Ян-Казимир после Зборова.
Реестр! Что-то знакомое! «Декларация ласки Его Королевской Милости на пункты супплики Войска Запорожского». Полный список казаков, роспись по полкам и сотням! Всех!
Значит, и старый казак Павло Полегенький!..
Микитин Рог! Сичь! Этот список должен быть там! Ведь запорожцам раздают королевское жалованье!
Так-так!..
Снова у меня в руках филижанка. Горилка дерет горло, огнем разливается по жилам. Да, это даже не пульке, не aqua ardiente! Усачам весело, они уже пересчитывают червонцы. Я для них — просто труп. Пока еще говорящий.
— А не споешь ли ты нам, пан Мыкола? Он славно поет, пане Адам, жаль, кобыз не захватил!
— Да что-то не хочется, пане значковый!
— А ты еще хлебни! Во-о-о! И мы с тобой!
Хмель постепенно берет свое. Почему бы не выпить со смертью! Рябая безносая смерть играет на турецком кобызе…
— Так про что спеть, пане значковый? Про Ивася Вдовиченко или про Настю Горовую?
— Да ну их всех! Давай чего веселее! Пан Горбатько прокашливается, поправляет усы, заводит тяжелым басом:
— То не тот ли хмель, что у тычины вьется?..— Ото дело! — удовлетворенно кивает пан значковый. — Давай, хлопцы!
Гей, то пан Хмельницкий, что с ляхами бьется! Гей, поехал пан Хмельницкий да к Желтому броду. Не один там лях лежит головою в воду. Нет, не пей, батько Хмель, ты той Желтой Воды: Идет ляхов сорок тысяч хорошего роду…Уже не пели — орали. Мне внезапно почудилось, что эта песня — для меня. Чтобы перед смертью понял латинщик, с кем связался!
Утекали с поля ляхов разбитые полки, Ели ляхов там собаки и серые волки. Утекали вражьи ляхи, потеряли шубы Не один там лях лежит, оскаливши зубы!Спели раз, затем затянули по новой, потом вновь пустили филижанку по кругу.
— Эх, не в показанное время вы, пане зацный, в поле наше собрались!
Кажется, меня уже начали жалеть. Того и гляди плакать начнут!
— Скольких мы таких, красивых да умных, под Корсунем попластали, а, пане Мыкола? А под Пилявцами? А у Львова? А какие паненки там были! Как плясали, как юбки задирали!
Теперь я слушал вполуха. Если незаметно отползти в сторону, в темную ночь, залечь в траве. Станут искать, разойдутся по одному…
Нет, не станут — умные. А утром в степи нагонят!
— А как в Полонном жидов резали! Ой, резали! А добра сколько взяли! Китайку на онучи мотали, шаровары дегтем мазали — не жалко! А жидовочек как крестили! Любо-дорого!
Кажется, крещение у «панов молодцов» — любимое занятие. То в Трабзоне, то в Полонном.
Лыцари!
— А та панночка, пан гидравликус, что с вами, она как, мягкая? Небось выучилась у басурман всяким штучкам! Ничего, и нас, сучонка, поучит!
Я лег на спину, закинул руки за голову. …Забытые звезды, нелепый ковш, острый зрачок Полярной…
Где ты, Южный Крест?
— Пане Адам, пане Адам! То просыпайтесь, пане зацный! В голосе пана значкового — тревога. С чего бы это?
— То скорее!
Будил он меня зря — за всю ночь я не спал и минуты. Умереть во сне никогда не поздно — но и спешить ни к чему.
Я откинул плащ. Утреннее солнце резануло по глазам. Среди дымящейся золы дотлевали угли.