Чтение онлайн

Я довезла Антона до театра, где он должен был играть в спектакле. По дороге он рассказал мне о разговоре с Сергеем. Я почти не слушала его. Когда приехали, он предложил пройти с ним в гримёрку и выпить чаю или чего-нибудь покрепче, ссылаясь на мой измученный вид. Я согласилась. Он напоил меня чаем с коньяком. А потом предложил не садиться за руль, а дождаться его со спектакля и поехать домой с ним на его машине. Я тупо кивнула и осталась в гримёрке одна. Прошло часа два.

Из забытья меня вывел звонок. Я машинально схватила мобильный Антона - пришло сообщение от Есении. Я тупо прочитала сообщение несколько раз, пока поняла, о чём идёт речь. Есения писала, что ждёт Антона у художника в мастерской, и что кассета у неё. Я ничего не поняла. Но через минуту пришло второе сообщение: "Это ведь не ты убил Сергея?" Тогда только что-то стало срастаться в моём мозгу. Я провела логическую цепочку от слова "убил" к "кассета у меня" и поняла, что у Есения уже знает о смерти Сергея и подозревает в убийстве Антона, а на кассете, которую, судя по всему, Есения ещё не смотрела, всё это заснято (в панике я, конечно же, не подумала о внутреннем наблюдении). Тут же созрел план.

Я стёрла все сообщения с мобильного Антона, взяла ключи от его машины и на ней приехала к дому, где жил художник. Я терпеливо ждала, когда Есения выйдет, чтобы... оглушить её и забрать кассету. Да! Я не собиралась её убивать.

Есения вышла и побежала по дороге, задирая голову на дом художника, будто что-то выискивая. Я завела машину и рванула с места по пустынной улице навстречу Есении. Она лишь успела оглянуться и прикрыть глаза от слепящего света фар. Потом удар, и она, перелетев через капот, упала, ещё пару раз перевернулась и замерла у стены дома. Я вышла из машины, бросилась к Есении, обыскала её, но кассеты не было. Тогда я разозлилась страшно, и притом меня осенило. Нужно подставить Есению. Я вынула из кармана револьвер, тщательно его протёрла, зарядила в барабан патроны и вложила в руку Есении. Мне повезло, был поздний час, и на улице никого. Я приставила руку Есении к её голове и надавила на её палец, который в свою очередь нажал спусковой крючок. Раздался оглушительный выстрел. Залаяли собаки, где-то кто-то закричал, я испугалась, что меня заметят, села в машину и уехала, оставив Есению с пробитым виском лежать на тротуаре.

Я быстро добралась до театра, и как раз вовремя. Спектакль давно кончился, но мне повезло - у Антона брали интервью, и он задержался за сценой. Я положила ключи, где взяла и притворилась спящей. Антон ничего не заподозрил.

Несколько недель я жила как на иголках. Всё ждала, что вот - придут менты и арестуют меня. Но никто не шёл. Я "узнала" о гибели брата и Есении от Кости. Он был очень подавлен, пил каждый день до беспамятства.

Однажды, узнав, что художник Андрей в больнице, я всё же решилась наведаться к нему на чердак и поискать кассету. Вероятнее всего она была где-то спрятана у него. И раз меня до сих пор не арестовали, значит, никто этой кассеты ещё не видел. Я проникла в мастерскую и всё обшарила внизу, но не нашла, а, решив подняться ещё и наверх, поняла, что Андрей дома. Но художник, видимо, воспринял мой приход как-то неадекватно и, зарывшись под одеяло, дрожал бешеной дрожью. Я решила остаться для него призраком и тихо ушла.

А неделю назад, как раз накануне нашего с вами знакомства, позвонил Антон. Он предъявил мне обвинение в убийстве Есении и Сергея. Я пыталась его уверить, что он заблуждается, но Антон сказал, что раскусил меня. К нему наведывался следователь, потому что эксперты обнаружили вмятины на машине Антона, идентичные с теми, которые могли иметь место при столкновении с человеком. Кроме того, автомобиль такой же марки и цвета видели тем вечером на месте преступления. Антона спасло только то, что он сам в это время был на сцене. У него было железное алиби. А ещё он сказал, что знает, где кассета. Я тогда бросила трубку.

Знаете, преступление не может быть единичным. Одно преступление тянет за собой другое, третье. Это как наркотик. Только разъедает оно не тело, а душу. После второго, третьего преступления, совершить четвёртое, пятое уже намного проще. Они не вызывают у вас отвращение к самому себе, жалость к жертвам. Ничего. Преступление становится чем-то обыденным.

На следующий день я поехала в театр. Естественно, я взяла свою винтовку. Свою "скрипочку", как я ласково её называла. Надев светлый парик и дурацкие очки, я без проблем прошла в театр, подкараулила Антона и застрелила его в одной из гримёрок, в которую он зашёл. Оставалось только выйти из театра. И тут в коридоре я сталкиваюсь с вами. Конечно, я запаниковала. Мне в голову пришла безумная мысль - убить для верности и этого "Антона". Уверенности мне придало то, что Арсений вышел на сцену играть роль. Тогда я не сомневалась, что именно ты и есть настоящий Антон.

И всё было бы хорошо, попади я тогда. Но что-то, а может быть сам дух убитого мной только что Антона, толкнул дуло в момент выстрела. Как бы там ни было, я промазала. Впервые. Я даже не ранила Арсения. Второй же выстрел был невозможен.

Я собрала винтовку в футляр и смешалась с толпой, вернулась в гримёрку, где оставила труп Антона. Он был на месте. Мне показалось, что я схожу с ума.

Я спешно покинула театр, но не стала уезжать, а решила проверить этого "Лжеантона". Что он знает, что нет. Мне едва не помешали Логиновские братки. Костя решил, что я отправилась снова за наркотиками, и велел проследить за мной, но неожиданный их приезд напротив помог мне убедить Арсения и Аркашу, что им угрожает опасность со стороны Логинова. Они, лишь увидев подъезжающий джип, сразу бросились в мою машину. Братки же, конечно подумали, что это наркодиллеры.

Вот, собственно, и всё! Остальное вы в целом знаете. Выключайте свой диктофон. Больше я ничего не скажу.

42. Море любви

Корсаков пришёл домой. Мама, будто не ожидав его так скоро, прижалась всем телом. Отец спокойно вышел из кабинета и смотрел на Арсения и мать с затаённой в уголках глаз радостью.

– Ну, уже прилепилась! Не виделись сто лет, что ли? Давайте поужинаем! Мать, накрывай!

Сидели за круглым столом в гостиной. Мать поставила свои знаменитые пирожки и чай. Пили, хвалили пирожки, особенно Корсаков. Мать счастливо улыбалась. Боясь спросить о главном.

– Ну, что там, как дела?

– Всё хорошо, мама! Всё закончилось...

Арсений вкратце рассказал обо всём, что произошло, с того момента как родители видели его последний раз. Отец, откинувшись на спинку стула, внимательно слушал. Мать охала, ахала, хватала холодный чайник, думая поставить его на плиту и тут же забывала и снова садилась и слушала сына.

– ...Короче, всё закончилось! Обвинения с нас сняты.

– Ловко! А где же та картина?

– "Небесная лагуна"? Она осталась на чердаке художника, не мог же я её по всему городу с собой носить. А когда вернулся за ней, то на чердаке её уже не было. Я зашёл к соседу Андрея, и тот сказал, что картину забрал какой-то человек, может быть коллекционер.

– Не жалко?

– Пусть! Я не хочу, чтобы она висела в моей комнате. Она лишь будет напоминать мне о Есении, а это больно. Её не вернуть.

Отец понимающе покивал.

– Ладно, хватит уже лясы точить! Видишь, Сеня уж носом клюёт! Спать будем укладываться, завтра поговорите.

– Ох, Таисия! За плечами два высших образования, профессор, доктор филологии, а изъясняетесь как босячка. Что это: "лясы точить", "носом клюёт"?

– Вполне литературные выражения. А вообще, плевала я на твою филологию! Студентам будешь свою политику внушать, а мне уж поздно, - смеясь, говорила профессорша.
– Сказала - спать, значит - спать!

Корсаков разделся и лёг в постель. В свою постель. Как путник, уставший от долгих странствий, наконец вернувшись домой, радуется самым обычным вещам: знакомой с детства ложке, чайнику с треснувшим носиком, запаху комнат, и особенно, кровати; так Арсений с комом в горле и с горячими слезами на подходе лежал, уткнувшись носом в подушку, и думал о том, что не зря, всё не зря! И нет на свете напрасных жертв, и всё приходит к своему логическому, наилучшему из концов, концу. Ему сейчас оставалось только одно - уснуть и рассказать Есении о том, что не Антон убил Шамилова и её. Пусть её ничего больше не держит, не тяготит в этом мире. Пусть она уйдёт. Уйдёт навсегда! И тогда Корсакову стало безумно одиноко и пусто на душе, от осознания, что Есения больше никогда не скажет: "Привет!" - своим хриплым голоском, никогда не сожмёт его руку в своей холодной ладошке, никогда больше не приснится. Но только он уже ничего не мог с этим поделать. И из мёртвых не воскресит ничто и никто.

С этими мыслями Корсаков постепенно впал в забытьё и уснул. Тёплый ветерок коснулся его ресниц, и лёгкое покачивание заставило его открыть глаза. Он сидел напротив Есении, и обе руки их были сомкнуты.

– Привет! Ты здесь?
– спросила Есения.
– Я уж думала, ты не успеешь!

– Я здесь, с тобой!
– Корсаков ненасытно глядел на девушку, сжимая её ладошки.
– Я успел! Я многое тебе хочу рассказать...

– Не надо!
– мягко сказала Есения, гладя Корсакова по руке.
– Многое не надо. Скажи только, это не он? Это не Антон?