Чтение онлайн

Мой любимый мужчина и желанный ребенок, его ребенок, в унисон засопели, проваливаясь в глубокий сон. Осторожно, чтобы никого не разбудить, я встала и прошла в гостиную. Я с волнением опустила пальцы на давно забытые клавиши, музыка звучала в моем сердце и искала выхода. Звуки заполняли пространство и рвались наружу из моей распахнутой настежь души.

В дверном проеме показалась крупная мужская фигура, на меня удивленными глазами смотрел Майк.

— Лу, девочка моя, мне тебя еще читать и перечитывать, — с восхищением сказал он.

Его античный профиль казался мне мраморным и вечным, как красота, которая, как утверждали мудрецы, спасет мир».

Было нервное ожидание ответа после того, как Юлька выслала в издательство электронную версию романа. Она уже отчаялась и ни на что не надеялась, желая только одного — скорее бы огласили решение. Набравшись смелости, она позвонила в издательство, где приятный голос молоденькой секретарши Маши сообщил ей, что роман прочитан и уже готова рецензия. «Значит, редактору не понравилось, если он не счел нужным уведомить меня о том, что рукопись прочитана. Значит, рухнули мои надежды и несбыточны мои мечты», — оторопело подумала Юлька.

На другой стороне провода словно поняли ее состояние.

— Вы не волнуйтесь. Ничего плохого в отзыве я не вижу. Хотите, я отправлю вам по имейлу рецензию, и вы сами в этом убедитесь, — мягко сказала девушка-секретарь.

— Да, да, конечно, пожалуйста, сделайте это, — поспешно ответила Юлька. Утешительные слова Маши лишь немного успокоили ее, оставив очень слабую надежду.

Едва получив рецензию, Юлька набросилась на нее с жадностью человека, долгое время лишенного пищи, заглотив ее мгновенно, не пережевывая, не чувствуя вкуса и смутно ощутив несварение. Затем медленно, «с чувством, с толком, с расстановкой», строчку за строчкой перечитывала отзыв, со страниц которого ей ухмылялась ирония. Нет, совсем не злая, а умная, тонкая и, наверное, справедливая. И оттого еще сильней ранящая. Ее бросало в краску оттого, что редактор сумел угадать самое сокровенное и выставить напоказ то глубоко интимное, чего она так стыдилась и одновременно от чего испытывала радость, описывая любовные сцены в романе. Она невольно чувствовала какую-то мистическую связь, возникшую между ней и первым мужчиной, который прочитал ее роман и оказался посвященным в ее тайны. И эта связь волновала ее и приводила в замешательство. Она уже почти обожала своего врага только за то, что он вчитывался в ее роман и старался дать ему характеристику. Едва прочитав строчки, дышащие, на ее взгляд, откровенным сарказмом, в которых «красивая маленькая девочка с яркими зелеными глазами стала еще более красивой девушкой со значительно более яркими зелеными глазами», Юлька почувствовала, как ноги становятся тяжелыми, будто погружаются в болото.

Вот, собственно, и весь «Азарт», за исключением массы других деталей, встреч, расставаний, эпизодов, умозаключений, выводов и сомнений, — подвел итог редактор, и Юлька с ужасом ощутила, как уже не только ноги, но и тело засосало в болоте под самый подбородок, еще немного и…

И вдруг лапник протянул ей мохнатую руку, не очень сильную и немного шершавую…

Однако все равно прелесть — это сочинение Стасовой. Написано оно очень искренне, и этим подкупает. Прописные истины, конечно, во множестве присутствуют в романе, но это тоже очень искренние прописные истины. И ясно обозначен исторический фон, на котором все происходит. Тут и очередной экономический кризис, и горящий Белый дом в Москве, и два тяжелых самолета, поразившие небоскребы в Нью-Йорке, — писал в конце своей рецензии редактор.

Одним словом, Юлька ухватилась за это спасительное «прелесть», такое дорогое и такое, по ее мнению, редкое в повседневной суете. «Спасибо, что не добили до конца и избавили меня от страшной участи захлебнуться болотной жижей», — с горькой усмешкой пробормотала Юлька. Она решила, что проиграла, и ее роману не суждено увидеть свет. Но как же ей хотелось, чтобы ее персонажи жили! Она нутром почувствовала, что редактор — мужчина сильный, умный и далекий от сентиментальности, и его не затрагивали легкие интриги, свойственные мелодраме. И все-таки Юлька была благодарна ему уже только за то, что он набрался терпения прочитать ее роман до конца и дал ему объективную оценку.

Марина, чье мнение Юлька очень ценила, прочитала черновой вариант романа, в дальнейшем подвергшийся автором значительной правке, и выразила свой восторг. Юлька воспрянула духом, ведь Марина не просто читатель, она и сама в минуты вдохновения сочиняла. Но для Юльки интересна была рецензия профессионала, и вот она лежала перед ней. «Больно, как больно, что не получилось», — рыдало Юлькино самолюбие. Ее тщеславие, от которого она, увы, так и не избавилась, оказалось в нокауте. Еще Гейне писал, что «человек — самое тщеславное из животных, а поэты — самые тщеславные из людей». То, что чтение не доставило редактору удовольствие, казалось Юльке очевидным, более того, после его нелестного отзыва она даже романом свою работу назвать не осмеливалась. А может, она и преувеличивала, слишком самокритично рассматривая свое творение?

Вследствие возбужденного состояния, у нее возник нестерпимый озноб и произошла полная потеря аппетита. За день она потеряла около трех килограммов и поняла, что ей просто необходимо написать строгому редактору письмо, в котором она смогла бы выразить и свои претензии, и несогласие, и защитить свое детище, и согласиться с его критикой, и попросить дать окончательную оценку роману.

Кто-то из русских писателей говорил, что «письмо уже есть отчаянная попытка выразить свою мысль». Узнав у Маши имя и фамилию редактора, Николая Нордона, от самой фамилии которого уже веяло холодом, Юлька тотчас же принялась за письмо, чувствуя жгучую потребность высказаться, но уже не надеясь на положительной исход. Она описала те чувства, которые испытала при чтении рецензии, из чего ее автор мог легко догадаться о боли и отчаянии, переполнявших душу Юльки. Она словно пыталась растопить глыбу льда, которой редактор накрыл роман, перекрывая ему доступ кислорода.

Отсутствие самокритики свидетельствует об отсутствии ума, — подчеркивала в своем письме редактору Юлька, — а с этим у меня все в порядке, к критике я была готова. Я даже от души посмеялась над характеристикой своего же детища и восхищалась, с какой легкостью и непринужденностью, словно мимоходом, редактор определил основную тему сочинения и высветил все его слабые стороны. Как известно, если «писатели — инженеры человеческих душ, то инженеры писательских — критики».

И все-таки правильно советовала мне подруга не браться за роман, а написать для начала рассказ и отшлифовать его, как драгоценный камень. Но я мечтала написать именно роман, и не судите строго, ведь это мой первый литературный опыт, хотя я и понимаю меру ответственности, которая должна быть у художника. И все-таки полагаю, что полушутливый афоризм Вольтера «Все жанры хороши, кроме скучного» и сейчас актуален. И если мое сочинение скучно, то я, подобно Понтию Пилату, умываю руки. Говорят, «чем слабее доводы, тем крепче выражения», нечто подобное, наверное, сейчас происходит и со мной. Но как же я люблю своих героев, и как хочу, чтобы они жили! — с отчаянием писала Юлька. — Я согласна, что лучше писать для себя и потерять читателя, чем писать для читателя и потерять себя. Но я люблю писать, и хочу писать, и буду писать! Я просто не могу не писать! Ведь еще Алексей Толстой говорил, «что искусство есть ступень к лучшему миру» и что назначение поэта вовсе не в том, чтобы приносить людям какую-то посредственную пользу, а в том, чтобы внушать «им любовь к прекрасному», а она сама найдет себе применение.

Должна признаться, что и роман я писала с легкостью, без напряжения, не прилагая ни малейших усилий. А ведь, как у Маяковского сказано:

Возможно, мне следовало еще поработать над своим сочинением, а не отправлять его в издательство совсем сырым. Но все, о чем повествует роман, пропущено мною через душу и сердце, и я хотела писать по-есенински, так писать, чтобы «правды жизни не нарушить, рубцевать себя по нежной коже, кровью чувств ласкать чужие души».

К сожалению, мне не так уж мало лет, а впереди не так уж много осталось, вероятно. Эх, жаль, что я не Стрикленд, герой произведения Моэма, который в сорок с лишним лет, вдруг ощутив в себе потребность заниматься живописью, бросил бизнес, семью, детей, распрощался с благополучной сытой жизнью, не испугавшись нужды, и умчался на Таити, где будучи уже неизлечимо болен проказой, оставил на стенах бедной хижины потрясающие шедевры. Гений творит независимо от материального положения и не нуждается в признании. Это потрясающая книга, я прочла ее, когда училась в школе, и уже тогда была от нее без ума.