Чтение онлайн

Простите, что отнимаю у Вас драгоценное время, и не подумайте, пожалуйста, что хочу Вас разжалобить, — не в том я уже возрасте, чтобы терять чувство собственного достоинства. У меня к вам только одна просьба — поскорее дать окончательную оценку моему роману, иначе говоря, привести приговор в исполнение, ибо любой определенный конец лучше шаткой неизвестности. Ведь это невыносимо — так долго находиться в «подвешенном» состоянии, держась за еловый лапник и чувствовать зловещий холод болота.

Юлька не знала, что рецензия Нордона предназначена была не для нее, а для обсуждения на редакционной коллегии в самом издательстве. И что Маша просто по неопытности отправила ей отзыв Нордона о прочитанной рукописи, тем самым избавив редактора от необходимости писать еще одну рецензию для автора.

— Я, конечно, понимаю, что плодить посредственность никому не хочется, но все-таки хотела бы услышать окончательный ответ, — не выдержала Юлька, позвонив в издательство через два часа после того, как отправила письмо по имейлу.

— Мы уже отослали вам ответ, — мягко ответил сын писателя.

«Все, это приговор, — подумала Юлька, чувствуя, как индевеет ее душа, — на словах, как люди тактичные, они не стали отказывать мне, решив, что гораздо безболезненней отказать мне в письменном виде». Она бросилась к компьютеру, лихорадочно открывая почту.

Приносим извинения за неточности, допущенные в рецензии на Ваш роман «Азарт». Мы вовсе не собирались топить вас в болоте, чтобы ваше «тело засосало под самый подбородок». Больше того, мы согласны выполнить техническую подготовку Вашей рукописи к печати и выходу в свет, — прочитала Юлька и схватилась за сердце.

Волна эмоций, настоящее цунами, захлестнула ее и приподняла на самый гребень.

«Что же это, что? — удивлялась Юлька. — Ведь я сейчас взлечу! Это Тунгусский метеорит, это Везувий, это мурашки по телу, это крик новорожденного младенца!»

Она дрожала от волнения, от изумления, от ощущения дикой первобытной радости, способной свести с ума. Светлая энергия переполняла ее, заставляя лихорадочно бегать, подпрыгивать, падать на колени, молиться, снова вставать и снова бегать, задыхаясь от восторга.

Потом она позвонила в издательство, выражая свою радость и благодарность, изо всех сил пытаясь сдерживать рвущиеся наружу чувства. И столько неподдельной искренности и ликующей радости звучало в ее звенящем голосе, что даже уравновешенный генеральный директор, сангвиник по характеру, почувствовал эти искрящиеся счастьем флюиды.

— Хотите поговорить со своим любимым редактором? — предложил смеющийся генеральный директор.

— Нет, боюсь, боюсь, — как-то совсем по-детски воскликнула Юлька.

И все-таки Нордон взял трубку. После того как она услышала звуки его бархатного голоса, то совсем растерялась и лепетала что-то несвязное, ощущая себя абитуриенткой перед профессором, принимающим первый вступительный экзамен. Она о чем-то спрашивала, а он отвечал, обволакивая ее волшебными звуками голоса, и Юлька ничего не понимала от волнения. В одну минуту она полюбила своего редактора, ни на что не похожей поэтической любовью, которая вне возраста, вне времени, вне внешности. Она не видела его и не знала, какой он — молодой ли, старый ли, высокий или маленький, красивый или урод. Это было совсем неважно. Даже если бы он оказался похож на Квазимодо, она все равно уже любила его той особой трепетной, платонической любовью, разочароваться в которой просто невозможно, потому что эта любовь ничего не требует. Она просто существует, и все. Это было острое ощущение гармонии, поэтической гармонии, заставляющей видеть небо розовым, и парить, парить в этих розовых облаках!

Нордон был не из тех критиков, которые «усыпляют хлороформом похвал, а потом оперируют», напротив, раскритиковав и указав на ошибки, он, в конце концов, отметил и положительные моменты в романе. Гекарт писал, что «трудиться над созданием ни к чему не пригодных вещей — занятие, свойственное только сумасшедшим». А Юльке совсем не хотелось походить на сумасшедшую.

… — Ляночка, меня будут издавать! — звенящим голосом сообщила подруге Юлька.

— Молодец!!! — задохнулась от радости Ляна. — Я верила в тебя, Юленька! Держи меня в курсе, если понадобится помощь, я все для тебя сделаю, что смогу.

— Спасибо, Ляночка, — растроганно сказала Юлька, — я очень благодарна судьбе за то, что у меня есть такой преданный друг, как ты.

— Юля, хватит сантиментов, а то мы уже начинаем уподобляться гоголевскому персонажу Манилову. Давай по делу. Ты же улетаешь в Дели. А как же роман?

— В издательстве знают о том, что меня не будет в Москве три дня. И, кроме того, я написала очередное письмо, в котором официально прошу приступить к технической подготовке романа немедленно с завтрашнего числа, — засмеялась Юлька.

— Ну ты молодец, я тобой горжусь! Так и надо действовать стремительно, ведь они там, в издательстве, тоже иногда мышей не ловят, их надо постоянно подгонять.

— Не знаю, на этот счет не берусь судить, поскольку рано делать выводы, — смеясь, возразила Юлька. — Должна признаться, мне даже неловко за то, что я так не по-женски, решительно, как комвзвода командует «равняйсь!», потребовала приступить к работе тотчас же, но теперь уже дело сделано.

— Успокойся, ты поступила правильно, — рассеяла ее сомнения Ляна.

Чувство эмоционального подъема, которое поднималось изнутри, перекрывая дыхание, ощущение ликующего счастья, заполнявшее каждую клеточку ее души без остатка, сводило с ума.

Так писал когда-то влюбленный Пастернак, и его чувства, чувства человека, покинувшего этот мир еще до того, как появилась в нем Юлька, проникли через толщу лет и отозвались в ее сердце. Она считала себя избранной, заново рожденной, и для нее заново открывался мир. Мир, нарисованный солнечными красками, такими солнечными, что слепило глаза.

Постепенно эйфория и радостное ощущение праздника стало оставлять Юльку. К горлу подступала тоска. Одиночество сдавило горло. Брошена. Она брошена.

Ее не покидали мысли о Волжине.

— Я погибаю. Я ничего не могу с собой поделать. Я просто чахну, — отвечала Юлька подруге, которая интересовалась ее душевным состоянием.