Небо над войной
Шрифт:
Варрик кивнул, доливая им всем вина.
Тягостное молчание повисло в затемненной комнате. Тишину нарушал лишь треск камина, да тихое журчание вина, что гном разливал в кружки своих друзей…
Мариан нетерпеливо толкнула дверь, входя в свое поместье. Взгляд лениво скользнул по скамейкам у стены и споткнулся о следы зубов. Этот пес! Что ж, следы зубов лишь придают ей оригинальности. Она шагнула дальше, входя в холл. Поздоровалась с Боданом и тепло улыбнулась Сэндалу, в камине она с умилением обнаружила очередной сгорающий набросок манифеста Андерса. Ее захлестнула волна тепла и нежности. Хоук ступила на лестницу, скользя ладонью по деревянным перилам. Ладонь прошлась по неровности. Ах, Изабелла, разве можно писать такое на лестнице? Впрочем, подарила же она ей книгу “Сто один способ использовать картошку в форме фаллоса”. Мариан взлетела по лестнице вверх, грустно взглянула дверь маминой спальни. Она так и не смогла заставить себя там что-нибудь изменить, даже убиралась сама, всего лишь стирая пыль, будто мать еще может вернуться.
Хоук шагнула дальше. На стене висел щит с ее, кто бы мог подумать, собственным гербом, в углу у куста мило улыбалась Орана. Мариан подошла к балконным перилам, заинтересовавшись следами на дереве, и вздохнула. Следы рук. Сэндал вновь раскачивался на люстре. Сумасшедший дом просто, она только надеялась, что люстра однажды не рухнет. Из окна было видно, что Аренберги покрасили дом, и какой-то голый человек… ох, стоит обзавестись занавесками. Хоук глубоко вздохнула и толкнула двери спальни.
Андерс сидел за столом и снова что-то писал. К счастью, дома все они снимали доспехи. Так что в простой рубашке он смотрелся до щемящей нежности по-домашнему. Как если бы всегда был здесь. В полумраке комнаты, что освещали лишь камин и свеча на столе, было тепло и уютно. Очень скоро Справедливость оставит Андерса. Мариан толкнула дверь и тихо сдвинула защелку. Два шага, и ее руки обвили пишущего мага. Она наклонилась, ласково целуя его шею. Только они. Маг шумно вздохнул, на мгновение останавливаясь. Только они. Она спустилась чуть ниже и несильно сжала зубы, кусая, и тут же с силой прошлась языком, зализывая.
– Ты… - Андерс запнулся. Он вновь вздохнул и снял ладонь недоумевающей Хоук со своей груди. В следующее мгновение он встал, разворачиваясь к Мариан, и дернул ее за руку на себя. Маг впился в ее удивленный рот жадным поцелуем, сминая губы, раздвигая их и толкаясь языком в ее сладкий рот. Она удовлетворенно застонала.
– Плохая девочка.
Он рыкнул и подтолкнул ее к кровати. Мариан возбужденно облизала алеющие губы.
– О, да, - она нетерпеливо дернула застежки своей одежды.
– Накажи меня.
Только они…
Андерс коленом раздвинул ее бедра, нависая над ней и закрывая собой свет камина, как будто бы он желал заменить ей свет. Она протянула руки, обвивая его шею и притягивая ближе, укладывая на себя, желая ощутить его вес и жар. Маг наклонил голову скользя губами по нежной коже ее горла, опаляя жарким, влажным дыханием. Его руки скользили по ее бокам вниз, Мариан специально оставила сорочку, что она одевала под доспехи, чтобы он снял ее сам. Ей нравилось, когда он раздевал ее. Рука мага легли на ее обнаженные бедра и скользнули вверх, поднимая почти прозрачный подол. Жаркие, сухие и жадные ладони. Нежно, ласково, едва ощутимо. Она застонала и выгнулась. Сорочка улетела в угол, присоединяясь к куче его собственной одежды. Мариан с улыбкой упала на одеяло, обнаженная и голодная.
Его взгляд скользнул по ней, проходясь по горящей коже, будто ладонями. Он жадно пожирал ее черты. Стройные длинные ноги, золотисто-бархатная кожа. Высоко поднятые над головой хрупкие руки, тонкие кисти. Запрокинутая голова, плавный изгиб нежной шеи. Гибкое тело, прижимающееся невозможно, невыносимо тесно к нему. Будто ей умереть без него. Дрожащее, зовущее, жаждущее. И только он может утолить эту жажду. Черные кудряшки тысячью змей и горящие огнем, будто сапфиры, глаза. В мерцающем свете камина Мариан казалась изящной фарфоровой статуэткой. Одной из тех, что стоят на каминных полках в домах аристократов и превращаются в жалкое осколочное крошево от одного неловкого движения. Люди такие же хрупкие и драгоценные, как фарфор. Драгоценные и красивые для тех, кто не видел настоящее крошево из человеческих тел и их надежд.
Он видел…
Поддавшись порыву, Андерс наклонился, прижался губами к тонкой щиколотке, к неглубокой выемке рядом с выступающей косточкой, скользнул губами выше, целуя, восхваляя каждый сантиметр. Рука, едва касаясь, лаской прошлась по внутренней стороне бедра. С алых, изогнутых губ сорвался тихий протяжный стон, когда он коснулся ее груди. Обводя круговыми движениями, дотрагиваясь лишь только подушечками пальцев. Едва задевая уже напряженные соски, сжимая, надавливая. Мариан застонала, жалобно, почти хныча. И на смену рукам пришли его жадные губы.
Маг целовал ее лихорадочно быстро, будто боялся не успеть. Грудь. Ключица. Шея. Губы - особенно страстно и неистово, практически кусая, выпивая ее стоны, иссушая дыхание. Такие сладкие, медовые поцелуи. И снова горло, грудь, живот. И руки, руки, везде и всюду, жадно скользящие, руки. Прерывистое дыхание, опаляющее кожу. Ее гибкое тело извивалось под ним, а острые ногти царапали плечи. Она не менее исступленно отвечала. Сама лаская, целуя, скользя, наслаждаясь его руками, губами, дыханием, кожей.
Андерс впился укусом-поцелуем рядом с аккуратным пупком, скользнул губами ниже, и она вплела свои изящные пальцы в его волосы. Скользнул языком вокруг пупка, ее трясло, будто в настоящей лихорадке, от жара и безумных взглядов, которым маг периодически одаривал ее, отрываясь от созерцания прелестного, почти фарфорового, тела.
Он одним движением закинул ее стройные ноги себе на плечи и наклонился, она восторженно закричала, когда его язык настойчиво скользнул к ее промежности и попытался забраться вовнутрь, задевая чувствительные точки, и заметалась под магом, вскрикивая и хныча. Мариан захватила изящными, фарфоровыми коленками его голову, когда язык в очередной раз прикоснулся к чувствительной плоти, и когда он коснулся ее промежности длинными пальцами, аккуратно проникая внутрь разгоряченного молодого тела, она закричала вновь.
Только они…
Он отодвинулся и впился в ее искаженное страстью лицо голодным взглядом. Мариан застонала, обвивая ногами его талию, слушая хриплые стоны, но уже невозможно было определить, кому они принадлежат. Она невероятно остро чувствовала его возбуждение. И терлась о него, умоляя о большем, инстинктивно разводя колени в стороны еще больше. И дальше терпеть невыносимо, не двигаться - невозможно, нестерпимо, все его существо протестует, не желая медлить. И когда он осторожным движением ввел в горячее и мокрое лоно только головку члена, женщина под ним застонала и нетерпеливо дернулась. Ей тоже нестерпимо, невозможно, невыносимо.
Вздох, глаза в глаза, и он вошел в нее одним резким быстрым движением практически до основания. Ему снова пришлось целовать ее, чтобы на вопли и стоны не сбежались все жильцы дома. Он поднял глаза на нее и начал осторожно двигаться, одними губами сумасшедше шепча слова. Упругие мышцы так плотно обхватывали плоть, что не поддаваться наслаждению становилось слишком трудно. И вот они уже оба в голос кричат, вжимаясь друг в друга, будто желая слиться воедино.
Только они…
В целом мире не было никого кроме них двоих. Да и мира не было. Были лишь он, она, да украденные у судьбы короткие часы счастья, быстрые мимолетные поцелуи, неловкие лихорадочные ласки и самое счастливое в их жизни время…