Чтение онлайн

Голова затрещала, сознание на секунду отключилось. Констан повалился на землю и попытался прийти в чувство, мотая головой по песку и выравнивая разошедшееся от волнения дыхание. Висок пульсировал, лоб словно сковали железным стягивающим обручем, перед глазами плыло, мелькали черные пятна. Застонав, Дюмель перевернулся, уткнувшись лицом в землю, и закрыл глаза.

Окружающие звуки смешались. Рык мотора приблизился и резко заглох. Послышался новый голос. Он кричал на других немцев. Рослый рычал новому голосу в ответ. Голова продолжала болеть, место удара кололо сильнее. Дюмель почувствовал, как что-то теплое расплывается по голове: это была его кровь, шедшая из нанесенной раны. Он открыл глаза. Чуть поодаль перед собой он увидел смазанные силуэты, прижавшиеся друг к другу, на фоне зеленых пятен — это кучковались прихожане, а над ними шумели деревья. Еще ближе к нему он увидел человека, немца, того самого, рослого. Тот часто переминался с ноги на ногу и прикасался к лицу, трогая вспухшую окровавленную губу. В смазанном восприятии Дюмель поймал его жест — солдат указывал на него. Сзади послышались шаги. Кто-то коснулся плеча Констана и, сжав его, перевернул на спину.

Взгляд не мог ровно сфокусироваться, и Дюмелю лишь приходилось отгадывать, как выглядит склонившийся над ним человек. Это был обладатель нового голоса — молодой мужчина, тоже немец, в форме солдата Вермахта. На поясе — кобура с пистолетом. На голову надета фуражка. Цвет волос, взгляд, другие детали его внешности или формы Констан не разглядел — сознание вновь дало сбой. В ушах звенело, перед глазами плыли пятна.

— Он еще жив… — Услышал он сквозь надвигающееся беспамятство.

Голос, принадлежавший новому немцу, говорил на французском — Констан не ошибся, иначе как бы он понял, что тот сказал?

Что они с ним сделают? Добьют его? Ведь не на глазах же трех десятков прихожан? Хотя кто их знает… Как раз кстати, чтобы не видеть и не чувствовать, как его застрелят, Дюмель погрузился во тьму.

Очнулся он от звука вдребезги разбитого стекла. Тяжело приподнял веки и поморгал, глядя перед собой, восстанавливая по пазлам картинку окружающего мира, соображая, где он. Вскоре осознал, что лежит на кровати в собственной церковной комнатке. Кто-то перенес его сюда. И даже перевязал: на лоб несильно давила свежая повязка, нанесенная на рану, пахнущая марлей и спиртом. Голова еще продолжала гудеть. В стороне послышались шорохи — он был не один. Поворачивать голову на мягкой подушке было больно, и Констан скосил глаза в сторону, надеясь хотя бы краем зрения зацепить гостя его комнатки.

Секунду спустя с пола поднялся человек, держа в руках осколки стекла, и посмотрел в лицо Дюмелю. Тот обомлел и заволновался. Это был немец, тот, который развернул его на песке лицом вверх.

— Прошу прощения за мою неловкость. Медицина всегда была не мой конек, — по-французски негромко сказал немец, дернув уголком губ, и повернулся к столу, кидая на него осколки и что-то переставляя. Затем он развернулся, прислонившись к столешнице и, снимая черные перчатки, опять посмотрел на Констана. Тот тоже изучал его. Оба некоторое время молчали.

Вероятным спасителем Дюмеля оказался молодой мужчина, скорее даже его ровесник. Телосложением как и он: высокий и стройный, широкоплечий. Острый взгляд светло-серых глаз, округлый подбородок, прямой нос, коротко подстриженные под «ежик» каштановые волосы. На его форме значились другие нашивки, чем у немцев, бывших в церкви. Он либо младше, либо старше их по званию, Констан не понимал военные ранги Вермахта.

Если это он помог Констану, то зачем? Нужно ли его бояться? Надо осторожно и со временем выяснить, но сперва…

— Вы говорите на французском. — Дюмель приподнялся на локте, опираясь на кровать. В голове опять зашумело, он схватился за раненое место, закрыв глаза. Подступила тошнота. Констан сглотнул.

— Да, и понимаю тоже. К несчастью для вас, — усмехнулся мужчина и вновь отвернулся от него, колдуя за столом. — Моя мать была француженкой.

— Была? — Констан посмотрел в спину немца, медленно поднимаясь и спуская ноги с кровати. Коснулся рукой влажного, шершавого воротника: он пропитался его собственной кровью, стекавшей с лица на одежду — на пальцах остались смазанные слабые багровые мазки.

— Мать давно скончалась. Во мне течет немецкая и французская кровь. От матери я много знаю про французскую культуру, язык. Это она учила меня ему. Но, признаться, я на самом деле думаю, что не сильно хорош в нем, как кажется, — пояснил немец, не оборачиваясь.

— Нет, всё понятно, что вы говорите, хоть и с некоторым акцентом, — произнес Дюмель, шаря ногами по полу в поисках туфель.

— Благодарю. А вы зря встали. — Немец повернулся к Констану, указав на него пальцем. — Вам бы еще полежать несколько часов, лучше даже поспать. Но раз уж встали, вот, выпейте.

Он протянул Дюмелю стакан с прозрачной жидкостью, подозрительно отдающей спиртом с примесью сладковатого аромата.

— Как я уже говорил, в медицине не особо силен. Но вот чудодейственные свойства этого «лекарства» мне известны. — Немец быстро улыбнулся, приподняв стакан. — Раны не лечит, но лечит душу. Выпейте. Вам сейчас это необходимо. Сегодня вы потеряли близкого человека, вашего учителя…

Немец осторожно посмотрел на Дюмеля, перебирая пальцами грани стакана. Констан только поднес стакан со спиртным напитком к губам, как после услышанных слов в нем с новой силой проснулись боль и тоска. Он опустил стакан на колено и склонил голову.

Перед взором предстал мертвый настоятель с пулей во лбу. Его друг. Его учитель. Один из близких людей. Они познакомились, когда Констану исполнилось восемнадцать, едва он приехал в Париж, окончив католическую школу, и поступил аколитом в церковь, где к тому времени Паскаль служил почти два десятка лет, маленькую церковь на западе Парижа, располагающуюся в уютном месте среди зеленых душистых насаждений, прямо у парка с небольшим прудом. Отец Паскаль делился с Дюмелем всеми тайнами и загадками, вопросами и ответами, которые приходили ему на ум, когда он общался с Богом, или прихожанином, или атеистом. Именно он готовил Констана к будущей службе настоятеля, когда юноша будет готов его заменить на посту священника.

— Сочувствую вашей утрате, — произнес, немного помолчав, немец и глотнул из стакана. — Поверьте, мой охранник будет наказан по всей строгости по законам военного времени. Я лично прослежу за этим.

Его охранник. Значит, он какой-то младший офицер, старший по званию всех тех фашистских ушлепков, что измывались над несчастными прихожанами. Значит, его охранник — убийца. Констан непроизвольно сжал ладонь в кулак.

— Не стоит чинить самосуд. Вам же придется хуже. — Немец заметил движение Дюмеля. Тот тяжело вздохнул и посмотрел на немца глазами, полными слез.

— Я верю, он был хороший человек. Лучший, кого вы только могли знать на службе. Мир ему. — Немец осушил стакан, уткнулся носом в кулак, негромко крякнул и поставил стакан на стол. Выпив за раз до дна, Дюмель поморщился, кашлянул с непривычки и уткнулся носом в рукав своего испачканного в пыли одеяния.

— Кто вы? Это вы помогли мне? И зачем? — Констан посмотрел на немца. Он еще был разбит и опустошен, чтобы что-либо четко понимать в сложившейся ситуации. Немец — враг, фашист — спокойно находится в комнате и даже не пытается пристрелить. Хотя кобура при нем, а в ней пистолет, наверняка заряженный, дожидающийся своего часа. Враг заводит разговоры, доверительно открывается ему, втирается в доверие, сочувствуя смерти Паскаля. Что-то здесь не так, это ясно, и надо определить, осторожно или напрямую, что немцу от него, Дюмеля, надо.