Чтение онлайн

— Слушаю, — сказал редактор, и Зыга заметил следы шоколада у него на губах.

— Младший комиссар Мачеевский, следственный отдел, — сверкнул он вынутой из кармана пиджака полицейской бляхой. — Вы позволите задать вам несколько вопросов?

Тромбич встал, убрал бумаги со стула перед своим столом и указал на него Мачеевскому. Зыга расстегнул пальто и снял перчатки.

— Вы, наверное, по поводу убийства… — начал журналист.

— Именно. Вы хорошо знали редактора Биндера?

Насколько младший комиссар мог догадываться, главный редактор «Курьера» знал коллегу по цеху не лучше и не хуже, чем прочих борзописцев из конкурирующих газет. То, что Тромбич паршиво изображал сожаление по поводу его смерти, тоже не было для Мачеевского ни открытием, ни отягчающим обстоятельством. В течение следующей четверти часа Зыга снисходительной, усталой улыбкой и всем своим видом давать понять, что он знает: есть люди, которых трудно любить и жаловать, однако, несмотря ни на что, приличия обязывают…

Наконец он встал, надел перчатки и вдруг, состроив мину: «Ах, чуть было не забыл!», — потянулся во внутренний карман пальто.

— Да, пользуясь случаем, если можно, попрошу вас дать автограф.

Удивленный взгляд Тромбича встретился сначала с налитыми кровью от недосыпа глазами полицейского, потом как бы смущенно передвинулся на его сломанный нос и, наконец, остановился на обложке маленькой книжицы.

— Вы… пан комиссар… интересуетесь поэзией? — Ошарашенный автор потер подбородок.

Мачеевский заметил, что, хоть помещение и не отапливалось из экономии, над верхней губой у Тромбича проступили капельки пота.

— Младший комиссар, всего лишь младший комиссар, — поправил его Зыга. — Интересовался бы, конечно, но, увы, служба, времени не остается. Это не для меня, для кузины. «Розанне Бинчицкой, весьма симпатичной мечтательнице и читательнице моих творений», пожалуйста.

— Я именно так должен написать? — Тромбич взял перо.

— Если будете так любезны, — улыбнулся Мачеевский. — Это действительно очень милая барышня. И тоже пытается писать стихи. В школьной газете. Она будет очарована.

Поэт старательно вывел фразу, завершив свою подпись живописным завитком. Проставил дату и педантично дул на бумагу до тех пор, пока не высохли чернила. Наконец, закрыв томик, протянул его полицейскому.

Тот, не переставая улыбаться, перечитал посвящение и аккуратно вложил книжку в конверт, который вынул из кармана. Капли пота на лице Тромбича сделались как будто заметнее.

— Вы, как я полагаю, не уезжаете из города? — спросил Мачеевский.

— Нет, не собираюсь. — Редактор покачал головой. — Но не думаю, что сумею вам…

— А я думаю, что сумеете. Следственный отдел, Сташица, 3, сегодня в шесть вечера.

— Но… — Тромбич встал, отодвинув стул.

— Я настаиваю. — Зыга поднес руку к шляпе и вышел.

Едва он оказался на улице, как снова услышал хор, повторяющий, словно заезженная грампластинка:

— «До ваших душ, ебал вас пёс», — пробормотал себе под нос Мачеевский, поправляя поющих в соответствии с солдатской версией «Первой бригады». И тут же вздрогнул, хотя для ноября день был довольно теплым.

Мачеевский заглянул в записную книжку. Он запомнил правильно: Нецала, 9, напротив спецшколы и детского сада, а еще рядом со студенческим общежитием, перед которым, о чем-то оживленно беседуя, как раз стояли несколько пареньков, наверное, с первого курса.

Если Биндер был хоть в чем-то прав касательно Тромбича, «поэта и растлителя», тот выбрал себе идеальное место, где снять квартиру. К тому же и от редакции недалеко.

Да и до комиссариата тоже ненамного дальше, усмехнулся себе под нос Зыга.

Входя в ворота, он потер рукой небритую щеку. Надо было не пожалеть пару грошей и зайти к парикмахеру, с такой рожей — никаких шансов завоевать доверие дворника. Однако он ошибся; хотя полицейской бляхи оказалось недостаточно, и дворник пожелал посмотреть на удостоверение, но, увидев, в каком звании Мачеевский, готов был выложить все о каждом из жильцов.

— Это, однако ж, дом-то солидный, — сразу оговорился он. — Никаких тебе, Боже упаси, евреев и политических.

— Ну и благодарение Богу, — серьезно ответил младший комиссар. — Времена сейчас опасные. А пан Тромбич один живет или с квартирантом?

— Нет, один.

— Приходит к нему кто-нибудь?

— Иногда какая-то компания собирается. — Дворник пожал плечами. — Но слова дурного не скажу, редакторы, литераторы… Не было такого случая, чтобы кто на лестнице блеванул. Хоть иногда, тоже не часто, пан Тромбич сам куда-то ходит. Как требуется ночью ворота открыть, не было такого, чтобы буянил и не заплатил. Но редко, потому что у него ж ведь этот мальчик.

— Мальчик? — Зыга скривился, как от зубной боли.

Дворник почесал под шапкой.

— Ну да, я не сказал, но да, да… Франек, племянник его или еще какая дальняя родня. Приехал в прошлом году, пан Тромбич в школу его отправил. К Феттерам [18] , пан комиссар. — Он уважительно покачал головой.

Мачеевский посмотрел на часы: была почти половина второго.

Уроки могли уже закончиться — а впрочем, из-за этой патриотической возни на Литовской площади, кто знает, где сейчас мальчик из купеческой школы. Если прыткий, наверное, с друзьями в парке у аллеи Рацлавской, если недотепа — разучивает «Первую бригаду».

Следователь обвел взглядом двор: все тщательно выметено, вокруг рахитичного дерева — низенькая ограда из выкрашенных зеленой краской дощечек.

— Вы знаете, когда заканчиваются уроки? — спросил он.

— Да что вы, пан комиссар, откуда ж мне знать?! — Дворник замахал руками. — А вы, пан комиссар, думаете, — склонился он к полицейскому, — что они редактора Тромбича убить хотят? Господи помилуй, если бы что такое в нашем доме!..

В этот момент Зыга увидел, как с чахлого деревца упал бурый, чуть красноватый листик, и им завладела неотвязная мысль: «А если Биндер в этом пасквиле не лгал?!» Мачеевский проверял на всякий случай данные на Тромбича: сестры у него не было, а значит, не могло быть и племянника. Какой-то другой родственник? Возможно, но если редактор действительно держал дома несовершеннолетнего любовника… Только зачем он отправил его в хорошую школу, зачем вообще в школу отправил?!

Он достал папиросу.

— Покажите, где его окна, — попросил он, оглядывая двор и флигели. — Закурите? «Сокол».

Дворник взял папиросу и смял гильзу зубами. Подал огонь.

— Вот тут вот, на втором этаже, — показал он.

Мачеевский начинал жалеть, что не подключил к линии Тромбича Зельного с Фалневичем. Сейчас они бы ему очень пригодились у помещения редакции. Главный редактор, сильно встревоженный, производил впечатление труса. Маловероятно, чтобы он удрал, но кто ж его знает… Комиссар уже собирался попрощаться и поспешить обратно на Радзивилловскую, когда внезапно дворник выпустил из-под рыжих усов клуб дыма и широко улыбнулся.