Нецензурное убийство
Шрифт:
Мачеевский вытащил блокнот и начал читать изъятую статью:
КОЛОНИАЛЬНАЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ
Люблинцам бусинки, а золото в карман!
Читателям приключенческой литературы известен способ, каким торгуют с дикарями. Скольких героев наших любимых книг в обмен на горсть бусинок или несколько локтей ситца одаривали драгоценной слоновой костью или же другими ценными товарами? Однако оказывается, что подобные операции можно проводить не только в Африке, Латинской Америке, на Мадагаскаре или в деревушках наших Кресов [35] . Люблин, правду сказать, не поселение дикарей, но и здесь при определенной доле коварства можно вести подобные «дела». Мы не раз с радостью и удовлетворением сообщали о прогрессе в реставрационных работах часовни в Замке, бесценном памятнике эпохи Средневековья. Конечно же, мы хвалили за это наше староство, что тем более знаменательно, поскольку такое случается на наших страницах не часто. Но выяснилось, что всех нас провели…
35
Кресы (от польского «kres» — граница, конец, край) — польское название территорий нынешних Западной Украины, Белоруссии и Литвы, некогда входивших в состав Польши. — Примеч. пер.
Зыга не сомневался, что текст, подписанный «Редакция», вышел из-под пера Биндера. Он узнавал этот примитивный, язвительный стиль, не лишенный, однако, оригинальных метафор. Быстро пробежав взглядом два следующих, не слишком новаторских абзаца, он дошел до сути:
Как нам стало известно из хорошо информированных источников, даже руководящий работами проф. Ахеец не имел полного представления о сокровищах, которые скрывает, а может, надо сказать: скрывал Замковый холм. Столь значительный факт как для польской науки, так и для общественности нашего города, был тщательно скрыт. Причина такого положения вещей может быть только одна — итак, осуществляющий надзор пан староста и «щедрый жертвователь», то есть Товарищество промышленников, все находки решили оставить себе. Исторические фрески сорвать со стен не удалось, и, вероятно, только по этой причине они останутся на своем месте!
Биндер еще малость поплевался ядом, а под конец пообещал «верным Читателям газеты», что этого дела так не оставит и будет «незамедлительно» информировать о новых фактах.
Под удаленной цензурой статьей было написано от руки красными чернилами:
Оскорбляет авторитет и достоинство государственных и тюремных властей; подрывная пропаганда. — Реф. П. Ежик
Зыга еще раз пробежал взглядом статью и, заскрежетав зубами, начал переписывать ее в блокнот. Через пару минут его нервозность прошла, а тупая работа очистила сознание почти как у буддийского монаха, который целыми днями вращает молитвенную мельницу.
Замечание цензора казалось Мачеевскому все более подозрительным. Если, по мнению Ежика, Биндер наступил на мозоль властям, то почему не были изъяты только абзацы, откровенно атакующие староство? Какой интерес цензуре покрывать даже мнимые махинации Товарищества промышленников? На то существует гражданский суд, а не староство. Если же чиновник проявил столь далеко идущее рвение, рискнул обжалованием в суде, ясно, что сделал он это по чьему-то распоряжению.
Ну и почему сам Биндер стал давать залп из всех орудий? Ведь он знал важнейшую, самими же журналистами придуманную статью 107 предписания в законе о прессе: «Цензор реагирует на шок. К неприятной информации его следует готовить постепенно». Редактору «Голоса» надо было начать с аллюзий и намеков, а не выдавать сразу текст, который, как он должен был знать, в газете не появится. А следовательно, кто-то заверил его, что, несмотря ни на что, текст будет напечатан. Кто мог быть таким умным?
Далее — в статье упоминался (совершенно невинно!) профессор Ахеец, зато о банке Гольдера не было ни слова. Если оба они составляли «хорошо информированные источники», то почему один остался в тени, а другой всплыл? Если бы речь шла о другом журналисте, это можно было бы счесть проявлением бездарности, но не в случае Биндера: он-то тертый калач!
Мачеевский уже не сомневался, что непристойная фреска в клозете была столь же непререкаемым знамением, как неопалимая купина: Ахеец играл Биндером и Ежиком. Только во что?
— Прошу прощения, — прервал его размышления голос чиновника. — Если вам что-нибудь понадобится, я через минутку вернусь.
— Да! — почти прокричал Зыга. — Только одно. Могу я позвонить в комиссариат?
— Конечно, пожалуйста. Выход на город через ноль-один.
Когда дверь за молодым цензором закрылась, Мачеевский велел Крафту отправить кого-нибудь в ломбарды в районе Краковского Предместья.
— Да, речь идет об этой золотой «Омеге» Ежика. Не была ли она заложена на прошлой неделе и выкуплена обратно самое позднее в понедельник.
Он нажал на рычаг аппарата, после чего тут же набрал следующий номер. Прикрыл рот не слишком чистым платком и ждал до тех пор, пока кто-то не взял трубку.
— Golder Bank in Lublin? — пролаял он басом. — Guten Tag, Franz Muller aus Deutsche Bank in Frankfurt am Main hier [36] .
Как и предвидел следователь, любезный чиновник на том конце провода на сей раз был рад помочь.
— Guten Tag, Herr Muller [37] , — ответил он на неплохом немецком. — Чем могу служить?
36
Банк Гольдера в Люблине?… Добрый день, это Франц Мюллер из Дойче-Банка, Франкфурт-на-Майне (нем.).
37
Добрый день, герр Мюллер (нем.).
— Я хотел бы поговорить с господином председателем Липовским.
— Naturlich, Herr Muller. Ein Moment, bitte [38] .
В трубке что-то затрещало, и минуту спустя младший комиссар услышал другой голос, так же дышавший заученной любезностью:
— Guten Tag. Henryk Lipowski hier [39] .
— Добрый день, пан председатель, — сказал Зыга по-польски. — Говорит младший комиссар Мачеевский, начальник следственного отдела. Прошу вас простить мне эту невинную шалость, однако, боюсь, что нам непременно надо поговорить. В вашей конторе через четверть часа?
38
Разумеется, герр Мюллер. Минуточку, пожалуйста (нем.).
39
Добрый день. Хенрик Липовский слушает (нем.).
Председатель Гольдер-Липовский был энергичным, интересным мужчиной лет под сорок. Зыга пожалел, что не взял с собой Зельного. Ему было бы полезно посмотреть, как должен смотреться костюм безупречного покроя. Даже когда банкир сидел, с выражением лица столь же безупречным, как и его одеяние, на костюме не появлялись ни пузыри, ни лишние складки. Лишь в глазах председателя читалась готовность отразить атаку, хотя по телефону Мачеевский почувствовал, что трюк с герром Мюллером его скорее развеселил, чем разозлил.
— К делу, чем я могу помочь полиции? Неужели появились фальшивые марки? — спросил Липовский, указывая на кресло напротив массивного дубового стола. Ничто не выдавало в нем еврейского происхождения. Он держался и говорил как поляк.
— А как ваши успехи в плавании, пан председатель?
— Успехи в плавании… — Банкир уже не скрывал веселья. — Теперь и я вспомнил. Зыгмунт Мачеевский, первое место округа в полутяжелом весе в 1925-м?
— В 1924-м. И как видите, пан председатель, сейчас вес уже скорее тяжелый. — Зыга небрежно похлопал себя по животу. — Будьте добры простить мне мое вторжение, но, во-первых, это визит неофициальный, а во-вторых, ради вашего блага.
— Неужели мне что-то угрожает?
Мачеевский закусил губу. Этот вопрос Липовский произнес таким же незначащим тоном, какого придерживался с начала беседы, однако что-то в нем прозвучало фальшивое. Возможно, это слишком мало, чтобы счесть успехом, тем не менее, если бы какой-то медиум проник в разум председателя, он наверняка обнаружил бы там возмущение того спокойствия, которое Липовский выказывал наружно.
— Как раз это я и хотел бы выяснить. — Зыга вытащил блокнот. Ему требовался предлог, чтобы держать что-нибудь в руках, если уж он не мог закурить папиросу. В кабинете не чувствовалось запаха табака, и пепельницы тоже нигде видно не было. — Однако начнем с голых фактов. Во-первых, незадолго до смерти редактора Биндера вы встречались с ним втайне здесь, у вашего банка, в вашей машине. Вас видели. Во-вторых, во встрече, кроме убитого и вас, принимал участие еще один мужчина. В-третьих, вы не объявились, когда пресса сообщила об убийстве и о начале расследования. В-четвертых, когда я вам звонил, вы не захотели разговаривать. Как вы, пан председатель, мне это объясните?