Чтение онлайн

Что касается ухода в мир иной, то и здесь было место наузам. Если умирающий мучился перед смертью, для облегчения его страданий в доме отпирали все замки, двери и сундуки, даже приподнимали одну половую доску. Естественно, и на самом человеке не должно было остаться ни одного узла.

Однако сила науза была обоюдоострой. Тот же узел, что давал защиту, в руках колдуна превращался в оружие. Завязанный знающим человеком узел «с приговором тайных слов» привлекал болезни и беды, мог лишить мужской силы.

За создание наузов даже можно было попасть под суд и пытку. В 1677 году в Олонецком уезде был допрошен с пыткой бобыль Калина Ортемьев, у которого нашли «травы, коренье, табак, кости жженые с воском, змея и летучие мыши». В 1680 году крестьянина Игнашку (Игнатку) Васильева били батогами за то, что у него на шее вместе с крестом был завязан узелок с «кореньком» и травкой. На допросе выяснилось, что корень, называемый «девятиной», носили от сердечной скорби, а трава была от лихорадки. Хоть власти признали эти средства безвредными, суровое наказание все равно последовало.

Церковь на протяжении столетий вела непримиримую борьбу с наузами, видя в них пережиток язычества и «бесовское обаяние». Проповедники называли ношение наузов «поганским делом» и «13-м мытарством», через которое проходит грешная душа. В «Слове о злых дусех» (текст XII века, приписываемый ростовскому епископу Кириллу) автор горько сетует: «А мы ныне хотя мало поболим… то оставляем Бога — ищем проклятых баб-чародеиц, наузов и слов прелестных слушаем». Митрополит Фотий в 1410 году в послании к новгородцам наставлял: «Учите, чтобы… лихих баб не принимали, ни узлов, ни примовленья». Стоглавый собор 1551 года, а позже и царские грамоты (например, 1648 года) осуждали обычай приглашать волхвов и знахарей, которые «над больными и над младенцы чинят всякое бесовское волхование».

Интересно, что, хотя речь здесь и идет фактически о неодобряемой священниками магии, в народных заговорах можно встретить формулы вроде: «Завяжи, Господи, колдуну и колдунье… уста и язык — на раба Божия зла не мыслили».

Более того, несмотря на многовековое давление со стороны Церкви и государства, вера в целительную силу узлов продемонстрировала удивительную живучесть. Сегодня мы, может, уже и не вешаем на шею мешочки с сушеной летучей мышью, но уж людей с красной нитью на запястье вы точно видели — это все отголоски прошлого. И если помнить про наузы, совсем по-другому воспринимается строчка из песни: «Узелок завяжется, узелок развяжется». Чем не магическая формула?

Этимология слова «оберег» нехитра — оно происходит от глагола «беречь» с усилительной приставкой «о-». Даль в своем словаре именно так и определяет оберег: «предмет, который “оберегает” владельца от зла». Впрочем, это понятие в народной речи могло означать не только вещь, но и само действие охраны или прочитанный заговор — «шептанье, наговор, разрушающий вредные чары».

В северных говорах «оберегом» также называли записанные на клочке бумаги или в тетрадке заговоры — на сохранение имущества, на удачный промысел в море или на защиту скота от хищников в поле.

Материал и форма оберега сильно зависели от местных традиций. Там, где была распространена добыча дикого лесного зверя, самыми сильными амулетами считались когти и зубы хозяина тайги медведя. В оренбургских степях предпочтение отдавали змеиной шкуре или камням с естественными отверстиями — «куриным богам». Классическим предметом-оберегом являлся, собственно, и нательный крест. Были и универсальные предметы-символы: ключи, которые «запирали» опасность; веники, что «выметали» нечисть из дома; пояса, что как бы очерчивали защитную границу вокруг тела. К оберегам, кстати, относятся и наузы, о которых рассказывалось выше.

В некоторых регионах, например в олонецких деревнях, существовала даже своя «классификация» оберегов по степени мощности и назначению. Простые защитные предметы делали самостоятельно, а вот для создания чего-то серьезного вроде «нашептанной сбруи» для свадебных лошадей («чтоб три года слезы не текли») приглашали специального человека, часто пожилую женщину, которая владела нужными заговорами.

Настоящий оберег нельзя было просто купить — его следовало изготовить, причем в определенное время и, естественно, соблюдая строгие ритуалы. А на ярмарке вам под видом амулета впарили бы всего лишь красивую побрякушку, но с магической точки зрения пустышку.

Когда в деревнях средней полосы России в канун Нового года под окнами раздавались громкие, нараспев выкрикиваемые возгласы «Ой, овсень!» или «Авсень!», вряд ли простые люди задумывались, что звучное имя этого зимнего праздника хранит память о весне. Эта календарная путаница коренится в глубине русской истории. По свидетельству Владимира Даля и других исследователей, изначально «овсень» (или «авсень») означал первый день весны — 1 марта, с которого до 1492 года на Руси начинался отсчет нового года. Последующие реформы — перенос новолетия на сентябрь, а затем указом Петра I на январь — сдвинули дату торжества, но не смогли вытеснить древнее название. Так весенний символ света и возрождения по иронии истории стал главным действующим лицом зимнего Васильева вечера — ночи на 1 января по старому стилю.

Само происхождение слова «овсень» (с его многочисленными диалектными вариантами: «баусень», «таусень», «усень», «тусень») представляет собой непростую головоломку со множеством версий разной степени правдоподобности. Наиболее убедительная, «световая» гипотеза возводит его к древнему индоевропейскому корню *us, связанному с горением, светом, зарей. Ученые видят здесь связь с именами богинь утренней зари — римской Авроры, греческой Эос, германской Остары. В этом случае Овсень являет собой как бы персонифицированное начало нового солнечного цикла, неважно, суточный он или годовой. Эту связь подтверждает и другое старинное название января — «просинец», то есть время прибавления, прояснения света после солнцестояния. Советский фольклорист и этнограф Владимир Чичеров отмечал, что в древней поэтике «синий» цвет мог означать «светлый, багряный», как в образе «синих молний» из «Слова о полку Игореве». Получается, термин «овсень» мог восходить к форме «у-синь», то есть «краснеющий», «светлеющий» — идеальное имя для божества поворотной точки года.

В народе же укоренилась иная, более наглядная этимология — связь с овсом. Ритуал «посевания» жилища зерном сулил хозяевам будущий урожай и достаток. Кстати, в южнорусских деревнях обычай «посевать» в ночь на старый Новый год сохранился до сих пор: дети и взрослые ходят по соседям, колядуют, разбрасывая на пороге зерно с присказками вроде: «Сеем-веем, посеваем, с Новым годом поздравляем. Открывайте сундучки, доставайте пятачки!»

Существует и третья, неожиданная версия, предложенная этнографом-лингвистом Александром Страховым: звучный возглас «Овсень!» — это искаженное за века народной традицией литургическое восклицание «Осанна!», крик ликования, которым встречали великие праздники, подобно тому как французское «Noel!» стало обозначением Рождества.

Регионы, где практиковалось «овсеньканье» или «кликанье усеня», охватывали обширную территорию — от южных губерний до Нижегородских и Оренбургских земель. Этот обряд имел свои яркие черты, отличавшие его от святочных колядований. Главной из них была уникальная манера исполнения: песни-овсени не пели, а громко и протяжно выкрикивали, почти кричали: «Усень — не песня, усень кричат». Ритуал начинался с вопросительного клича под окном или у ворот: «Авсень кликать?», «Можно ли овсень кликать?» Получив от хозяев разрешительное «Кличьте!», группа ряженых или просто сельской молодежи начинала свое величание. Этот обычай был настолько живуч и заметен, что попал в церковные документы XVII века, осуждавшие московский обычай «в навечерии Рождества Христова кликать коледы и усени».