Чтение онлайн

Стригли ребенка не когда хотели, а в строго определенный момент. Обычно ждали, когда ему исполнится год, а в некоторых местностях — два, а то и три года, а где-то, как у казаков, и вовсе ждали до четырех лет. Почему так долго? Все дело в том, что волосы, появившиеся еще в утробе матери, считались «нутреными» — они как бы связывали малыша с потусторонним миром, откуда он пришел в наш. Слишком рано обрезать эту связь — значит навредить малышу.

Сам процесс сильно отличался в разных регионах. Например, в вологодских деревнях стригли «все по волоску» — каждый родственник отрезал прядь, чтобы связать жизнь ребенка со всей семьей. На Смоленщине право первой стрижки обычно принадлежало крестному отцу, это подчеркивало духовное родство с крестником. В Новосиле (Тульская губерния) вплоть до середины XX века сохранялся похожий обряд — «пострыжки»: вот только крестный отец стриг уже не ребенка, а вполне зрелого человека — в день, когда крестник достигал совершеннолетия.

Инструменты для стрижки тоже могли использовать особенные: не простые ножницы, а специальные «овечки» (тупые ножницы для стрижки овец) или даже серп. Все это не просто предметы быта — они символизировали плодородие и достаток, чтобы жил потом человек, ни в чем не нуждаясь.

Место стрижки также выбирали не абы где. В южнорусских селах и в Сибири ребенка сажали на тулуп, вывернутый мехом наружу — еще один символ благополучия. В центральных губерниях — на деревянную миску с зерном или деньгами. А на Русском Севере процедуру проводили на пороге избы — своеобразной границе между мирами, и весь обряд означал окончательный переход ребенка «в мир живых».

Интересное поверье существовало в полесской традиции: стричь волосы лучше на растущую луну, «чтобы жизнь шла на рост».

Остриженные волосы не выбрасывали. Где-то их закатывали в воск и хранили как оберег до совершеннолетия ребенка. В некоторых северных селах их (волосы, а не детей) топили в реке — «отдавали природе». В западных регионах закладывали в фундамент нового дома, связывая таким образом судьбу человека с родным очагом.

Слово «призор» кажется устаревшим синонимом «надзора», однако на самом деле оно имело совсем другое, гораздо более опасное значение. В народе «призором» называли вредоносную магическую силу, возникающую от дурного, завистливого взгляда, — то, что мы могли бы назвать сглазом. Слово это могло означать как сам дурной взгляд, приносящий вред и несчастье, так и несчастье, ставшее его следствием: «Ребенок заболел, призор на него напал».

От порчи призор отличался тем, что был, если можно так сказать, точечным воздействием. Порчу насылали разными способами: через залом, подклад и так далее, — а призор всегда приходил в буквальном смысле «через глаза».

Человека, обладающего такой способностью, называли «призорщиком». Вот фрагмент молитвы святому великомученику Георгию, записанной этнографами в одной из деревень нынешней Волгоградской области: «…удари деревянным копьем волхвуна и волхвунью, колдуна и колдунью, призорщика и всякого злого человека…» Поэтому и защита от него была особой: требовалось разорвать визуальный контакт с тем, кто пытался навредить.

Само слово происходит от глагола «призирать» в значении «взглянуть, обратить взор». В деревнях могли сказать: «Корову призорили — молоко пропало» или «Ребенка призорили — не спит, плачет». Говорили также, что кто-то «призором вредит» или что болезнь «с призору приключилась». Существовал и особый глагол — «призорить», в значении «приносить несчастье, вредить кому-либо недобрым взглядом»: «Не смотри на нее, а то призоришь». В свою очередь, тот, на кого направляли такой взгляд, мог «призориться» — заболеть от сглаза. Также считалось, что призор вызывал конкретные недуги: сыпь, прыщи или красные пятна на лице, коросту на голове, а у детей — особую болезнь «щецкую сухотку» (или, как еще говорили, «щетскую»), которая приводила к истощению и иссушению тела.

Страх перед призором порождал множество поверий о том, кто умел насылать такую порчу. В псковских и смоленских деревнях верили, что призор особенно опасен от людей с «черными глазами», особенно на закате. Сибиряки считали же, что призор исходит не только от людей, но и от некоторых животных, например от чужой кошки или хищной птицы.

Как же защищались от дурного глаза? Везде по-разному. В воронежских и курских селах на детскую одежду пришивали яркие бусины или блестящие пуговицы: считалось, что они примут на себя «первый удар» опасного взгляда. В северных губерниях после встречи с подозрительным человеком надо было поплевать через левое плечо или постучать по дереву, чтобы «разбить» направленный призор. Также повсеместно обращались к знахарям, которые умели «от призору полечить» с помощью специальных заговоров. Для отвода сглаза использовали и более простые ритуалы. Например, вот еще из записей фольклорных экспедиций: на свадьбе дружка «берет с полу солому и пригоршни подбрасывает невесте под ноги в отвращение урожая и призоров».

В Полесье призором называли не только сам вредоносный взгляд, но и специальные защитные узоры, вышитые на одежде. Ромбы и решетки должны были «ослепить» дурной глаз и не дать ему проникнуть в человека. Широко бытовали и обережные слова-пожелания вроде: «Призор тебя возьми!» — что выражало не столько пожелание зла, сколько попытку отвести уже нацеленную на человека порчу.

В народном календаре существовали специальные дни, когда необходимо было проводить обряды для защиты от призора. Например, в некоторых смоленских деревнях в Чистый четверг перед Пасхой обязательно окуривали дом специальными травами, так как это должно было снять весь накопленный за год призор.

Интересно, что Церковь тоже, судя по всему, признавала существование этого явления, борясь с ним собственными средствами. Встречались специальные молитвенные прошения против «дурного глаза». У Даля можно встретить цитату из требника: «Соблюди (Господи) от насилия духов и от очес призора». Буквально можно перевести так: «Сохрани (Господи) от притеснения духов и глаз, которые насылают призор».

Современная медицина знает, что родимые пятна — это просто локальное скопление особых клеток меланоцитов, которое происходит из-за генетических особенностей человека. Однако для наших предков такие образования на коже (по-научному они, между прочим, называются невусы) являлись мистическим знаком. К родимым пятнам относились с особым вниманием, а иногда и с трепетом, ведь считалось, что они могут рассказать о судьбе своего носителя.

Хочется связать само понятие «родимое пятно» с понятием «род», мол, это связь с предками, но нет. Все гораздо прозаичнее: это отметина, которая просто уже имеется у человека с рождения. Хотя вообще такие образования могут появляться и в течение жизни. Интересно, что в некоторых диалектах их называли «природные пятна».

В сборнике «Пословицы русского народа» Владимира Даля можно встретить сразу несколько выражений, посвященных родинкам. «Родимое пятнышко к счастью». «Родиминка у счастливого». «Родинки не смоешь». «Родинка на таком месте, что самому видно, — к худу; а не видно — к добру».

Между тем наличие «пятнышек» не всегда считалось счастливой приметой. Все могло зависеть от их формы, цвета и местонахождения. Родимое пятно, расположенное на определенной части тела, предсказывало будущее. Скажем, если оно было на лице у женщины, то это связывали с ведовством, а если на спине — с тяжкой долей.

То же касается и формы. В смоленских деревнях пятно в форме круга считалось добрым знаком, сулящим защиту предков. А в воронежских селах пятно, которое напоминало какое-нибудь животное, могло означать, что это своеобразный тотем рода — такое животное носителю пятна убивать строго запрещалось.

Сергей Максимов в своей работе о нечистой силе отмечает еще одну деталь: родимые пятна часто считались «метками дьявола», особенно если они были темными и находились на «неприличных местах». В этом случае такие отметины старались скрывать от посторонних глаз: вдруг кто-то недобрый увидит и использует для того, чтобы донести на «колдуна».