Чтение онлайн

Таким образом, дефицит товаров потребления и продуктов питания порождал терпимость власти к экономической инициативе, не подчиненной плану и осуществляемой вне централизованного ресурсного потока. Это могла быть как легальная частная собственность (колхозные рынки, артели тому пример), так и теневая практика [80] . У власти не было выхода, если не считать таковым сосредоточение всех ресурсов на борьбу с недовольством населения. Однако при расширении частной инициативы или при смене политической температуры эта деятельность пресекалась, порой довольно жестоко. Перегнуть палку власть не боялась, так как благодаря неослабевающему дефициту деятельность частников была заведомо прибыльной, что обеспечивало их регенерацию при малейшем послаблении режима.

Подведем итоги.

Во-первых, советская «вторая экономика» не может рассматриваться как аналог мелкого товарного производства в рыночной системе. Даже при стабильном и доброжелательном отношении государства «вторая экономика» социалистического типа (в отличие от малых предприятий капиталистической системы) обычно представлена легально нерасширяющимися, самоограничивающими свой рост предприятиями, где доход не инвестируется в расширение.

Во-вторых, «вторая экономика» получает шанс на развитие только за пределами легальных границ, что является естественным следствием структурной позиции «второй экономики» в социалистической системе.

В-третьих, государственная и «вторая экономика» являют собой симбиоз. Вывески официальных структур используются для развития частного производства, которое, в свою очередь, придает плановой экономике маневренность и гибкость. Советская хозяйственная система функционирует, лишь прибегая к компромиссам. Соответственно «даже те действия, которые противоречат формальным правилам, должны быть рассмотрены как просистемные, поскольку они вносят вклад в более гармоничное воспроизводство системы как таковой» [Gabor, Galasi, 1985, р.124].

Советский и постсоветский теневой порядок: механизм наследования в эпоху перемен

Нынешняя неформальная экономика сильно разнится с ее доперестроечным аналогом как в части домашнего производства, так и в части теневой деятельности. Различия домашней экономики мы обсудили в лекции 10. Что же касается теневого сектора, то он отличим, как минимум, по объему операций, причинам ухода в «тень», социальному составу участников, способам легитимации теневой деятельности и т.д. На смену воровства как основы советской «второй экономики» пришли неплатежи налогов как стержень теневой политики нынешних хозяйственных агентов. И если советский теневик работал на поле дефицита, то постсоветский ищет конкурентные преимущества в уже заполненных рыночных нишах. Кроме того, советская «тень» была следствием сплошного «нельзя», тогда как постсоветская теневая экономика зачастую порождена обширными «дырами» в законодательстве или недостаточной эффективностью формальных способов защиты прав собственности. Перечень различий широк. Например, в статье В. Радаева используется более 20 критериев сравнения теневой экономики советского и постсоветского периодов [Радаев, 1999в]. Заслуживает внимание точка зрения о трех качественно различных состояниях теневого сектора: во времена СССР, непосредственно после его распада и в конце 90-х годов [Kurkchiyan, 2000]. Интересно суждение о переходе от стабилизирующего (1991 – 1994) к дестабилизирующему (1995 – 1998) влиянию теневой экономики на состояние российского общества [Косалс, 1999]. Подобные сопоставления довольно любопытны. Различаясь хронологической дробностью и детализацией сравнительных критериев, эти работы убедительно доказывают, что теневая сфера пережила существенные метаморфозы в связи с изменением экономической и политической ситуации в стране. Изменились не только качественные характеристики и функции теневой экономики, но и степень ее воздействия на общество в целом, на характер социальных процессов: «Зародившиеся в экономике поведенческие стереотипы переносятся в другие сферы, то есть над теневыми экономическими стереотипами надстраиваются аналогичные им теневые социальные стереотипы, действующие в политической, правовой, педагогической, культурной, медицинской, спортивной и других областях» [Рывкина, 1999, с. 29]. Из механизма подналадки экономических процессов теневая экономика превратилась в лейтмотив социальной политики государства, отпустившего на «подножий корм» основные структуры общества (милицию, армию, образование и проч.) и напомнившего населению, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих [81] . Разговор о специфике советской и постсоветской «тени», о различиях этих феноменов можно продолжать. Но у нас другая цель: установить наследственное сходство, выявить их историческую преемственность. Не сравнение разорванных во времени фаз («было» и «стало»), а обусловленность нынешнего положения спецификой начального состояния и характером перехода – менее популярный, но не менее продуктивный путь для понимания современной неформальной экономики.

На наш взгляд, советская «вторая экономика» определила характер постсоветской теневой экономики, как минимум, в трех аспектах.

Первый аспект – финансовый . Теневые капиталы, накопленные в советское время, составили финансовую основу приватизации государственной собственности начала 90-х годов. Темп приватизации, ее восприятие правительством как минного поля, по которому лучше бежать, чем ползти, привели к практически полному отказу от анализа происхождения капиталов, дав возможность легализовать теневые и даже криминальные состояния. Заметим, что иного выхода, видимо, не было ввиду несопоставимости стоимости общественной собственности и покупательной способности населения [82] . Приватизация явилась, по сути, каналом выхода на свободу подпольной экономики бывшего СССР, что вызвало резкую критику со стороны оппозиции, призывающей поставить административные заслоны вовлечению теневого капитала в практику приватизации. Однако следует признать, что в последнем случае теневой капитал, видимо, все равно участвовал бы в приватизации, но не прямым, а косвенным путем – с использованием мафиозных структур, подкупа государственных служащих и т.д. Блокировать этот процесс вряд ли было возможно, поскольку теневая экономика давно стала неотъемлемой частью национальной хозяйственной системы, и ее участие в приватизации было неизбежно. К тому же было, как минимум, логично передать собственность тем, кто доказал свою способность эффективно функционировать пусть в теневом, но все же рыночном режиме [83] . «Новая» приватизированная экономика изначально имела теневой финансовый фундамент, что в значительной мере предопределило тренд ее развития, настороженное отношение к закону.

Второй аспект – организационно-правовой . Преемственность советской «второй» и постсоветской теневой экономик было обеспечено организационно-правовыми новациями, ознаменовавшими перестройку. Как известно, основой развития советской теневой экономики была ее тесная связь с легальным государственным сектором. Эта связь была латентна, однако с первыми же перестроечными нововведениями она приобрела законный организационно-правовой статус. Речь идет о возможности создавать малые предприятия и хозрасчетные подразделения, в формат которых моментально перешли теневые структуры. В новом качестве они продолжали сотрудничать с государственным патроном, уже совершенно легально перекачивая ресурсы в свои закрома. «Красные директора» активно использовали эту возможность, буквально «облепляя» многочисленными малыми предприятиями и кооперативами руководимые ими объекты. Если в советский период связь с теневой структурой была чревата суровыми санкциями, то теперь эта схема, приобретя видимость легальных сделок, была фактически узаконена. К тому же в новых условиях такое сотрудничество служило не сиюминутному личному обогащению, но долговременной цели концентрации средств для последующего выкупа предприятия в собственность. Прежние теневые спутники легального хозяйственного агента преобразовались в легальную сеть обслуживающих его малых предприятий и кооперативов, взаимодействие с которыми в сущности повторяло прежнюю схему, согласно которой государственное предприятие использовалось в качестве дойной коровы. Но теперь это делалось на законных основаниях и, соответственно, с большим размахом и далеко идущими планами. Таким образом, появившиеся в самом начале перестройки новые организационно-правовые формы позволили не столько создать, сколько легализовать советский вариант «утечки» ресурсов государственных предприятий.

Третий аспект – номенклатурный . С теневой экономикой советский аппарат не столько боролся, сколько кормился от нее. Теневой сектор был одним из источников дохода советского чиновника. С изменением модели хозяйствования, когда появились легальные возможности для предпринимательской деятельности, номенклатура лишалась источника «кормления». Соответственно, его надо было воссоздать. Начинаются сложные аппаратные игры по разделению сфер влияния различных ведомств по патронированию бизнеса. Разночтения в законах, возможности их неоднозначной интерпретации, отнюдь не случайно пронизывающие законодательное пространство, становятся основой для воссоздания прежней системы зависимости предпринимателя от чиновника [Ledeneva, 2006; Панеях, 2008]. Связь власти и бизнеса остается, как и прежде, персонифицированной и теневой.

Кроме того, у теневого характера этой связи есть и другая составляющая. Речь идет о распространенной трактовке рыночной реформы как реализации интересов номенклатурного слоя. Согласно этой точке зрения, партийный аппарат и государственная бюрократия, первоначально допуская игру в чины и ордена, неминуемо потянулись к опоре в имущественных отношениях [84] . Неустойчивость прав бюрократии и проблематичность наследовании достигнутого статуса подводили государственную и партийную номенклатуру к вопросу о правах собственности [85] . Это лежало в основе инициации, поддержки и беспрецедентно массового участия номенклатуры в реформе 1990-х годов, превратившей советскую бюрократию из управляющего в правящий класс общества. Вместе с тем это превращение не могло не иметь теневого характера. С одной стороны, действовал законодательный запрет на совмещение государственной службы и предпринимательской деятельности. С другой стороны, «слуги народа» не могли в одночасье отказаться от образа радетелей за общее благо, что предписывало скрывать личные пристрастия в сфере бизнеса. И наконец, номенклатура была сугубо специфическим классом по своим генетическим характеристикам. Ни для кого не секрет, что «с начала 30-х годов советское руководство развивалось по закону снижающегося уровня посредственности» [Данилов, 1999, с. 18]. Это была группа всегда правильно думающих конформистов. Массовая посредственность обусловила ограниченность духовного мира «прорабов перестройки» интересами присвоения и потребления, что напрямую подталкивало новых номенклатурных собственников к теневому режиму функционирования.

Таким образом, современная неформальная экономика начиналась не с перестроечных аккордов. Как и всякая крупная социальная трансформация, рыночная реформа явилась механизмом легализации прежних латентных проблем и разрешения накопившихся противоречий при одновременном формировании новых латентных областей и конфликтных зон. Движение во времени неформальной экономики подчинено той же логике. Изменение социально-экономических и политических институтов дало возможность «второй экономике» СССР выйти из подполья, легализовать финансовую, ресурсную и интеллектуальную базу. Но этот же процесс задал вектор формирования новой «тени». И хотя ее специфика очевидна и зачастую создает иллюзию «чистого листа», опыт «второй» советской экономики явился неотъемлемым элементом нового теневого порядка.

Анализируя теневую и домашнюю экономики, трудно не удивиться колоссальному разнообразию их проявлений. Это и «сделки века», уводящие из государственной казны сотни миллионов рублей, и нерегистрируемое предпринимательство пенсионера, чинящего краны соседям. Это покупка мест в парламенте и мелкая взятка проверяющему пожарнику. Это и усилия домочадцев по обустройству английских лужаек вокруг своих элитных особняков, и борьба за урожай на нескольких сотках дачного участка. При всей непохожести названных явлений, их принадлежность к неформальной экономике бесспорна. На наш взгляд, многообразие неформальной экономики получает логичное объяснение и становится аналитически упорядоченной системой, если воспользоваться простым утверждением: в неформальной экономике размер объекта имеет значение. В данной лекции мы покажем, как масштаб бизнеса определяет контуры теневой экономики, а размер населенного пункта формирует черты домашней экономики его жителей.

Теневая экономика крупного и малого бизнеса: сравнительный анализ

Сформулируем основной тезис: привычное деление бизнеса на малый, средний и крупный дифференцирует фирмы по доступной им форме политического участия. Если быть более точными, то важен не размер бизнеса сам по себе, а такие его «производные», как экономические возможности, способность к консолидации, организационные навыки лидеров, устойчивость основных игроков и, что немаловажно, временной горизонт планов развития. По всем этим показателям крупный бизнес резко отличается от малого. Так, последние годы были отмечены бурным ассоциированием крупного бизнеса, втягивающим в свою воронку бизнес средний, в то время как немногочисленные примеры консолидации малого бизнеса при внимательном рассмотрении обычно оказываются инициативой отнюдь не предпринимателей. Существенно и то, что на фоне сохранения стабильного ядра крупного бизнеса происходит активная ротация мелких предпринимателей. В этой ситуации представляется вполне естественным, что политическое участие малого бизнеса ограничено реакцией на предлагаемые условия, т.е. обильной и разнообразной коррупцией на стадии исполнения закона. Крупный же бизнес пытается эти условия формировать, т.е. придавать решениям законодательной власти желаемую форму. В ход идут как легальные, так и теневые средства. Если коррупция в среде малого бизнеса мотивирована идеей выживания, то коррупция, практикуемая бизнесом крупным, нацелена на повышение его прибыльности через доступ к ресурсу власти.