Чтение онлайн

В полдень люди Коршуна собрались в его покоях. Сидели, молчали. Знали - Такайра заговорит сам, когда сочтет нужным. А он, стоя к ним спиной, смотрел в окно и не знал, как сказать, что пришло время остановиться! Может быть, оставить разговор на потом? Завтра утром они направятся к границе с Плессом и после, с большим кушем в руках, разойдутся, возможно, сами. Довольные друг другом и без чувства сожаления, которое он, к собственному удивлению, так и не переставал испытывать с той минуты, когда впервые подумал об отдыхе.

– После Плесса я покину тебя, Айра, - раздался вдруг глубокий голос Мары, и Коршун изумленно обернулся.
– Хаг завершен. Я благодарна за помощь тебе и твоим людям, но дальше пойду своей дорогой.

Изумление моментально сменилось бешенством. Женщина не должна была заговаривать первой! Как вдруг, глядя на нее, спокойно привалившуюся плечом к дверному косяку ванной комнаты, Коршун понял - она пытается помочь.

– Что ж...
– спокойно произнес он, хотя внутри всё кипело.
– Я хотел предложить то же всем вам. После Плесса я собираюсь, закончив дела, перебраться подальше отсюда и зажить жизнью добропорядочного торговца или кабатчика. Вы были со мной рядом столько лет - я всего лишь честен перед вами. Не стоит думать, - он блеснул глазами, - что я ищу оправдания или желаю услышать ваши слова. Мы разделим куш, как обычно, и у вас будет достаточно средств, чтобы попробовать начать ту жизнь, которую вы хотели бы для себя сами. У вас есть время подумать, чем заняться! После возвращения в Изирим можете быть свободны.

Он обежал глазами своих спутников и задержал взгляд на побелевшем, словно от ужаса, лице Дарины. Знал, не ответь ей взглядом - вечером она пришла бы умолять, чтобы он убил её. А после отказа... сама нашла бы способ. Но, странное дело, она не стала бы упрашивать его позволить ей остаться, ей проще было прыгнуть с волнореза с камнем на шее! Такайра усмехнулся про себя. Как хорошо он изучил её! И необъяснимую, молчаливую гордость женщины, которая любит, несмотря ни на что...

– Это жаль!
– неожиданно сказал Младший, и Старший кивнул, как всегда соглашаясь с братом.
– Но если ты решил... Только... всегда можешь рассчитывать на нас!

– И на меня!
– воскликнул Малыш и тоскливо посмотрел на Мару - мысль о том, что он скоро уже больше не увидит её, была невыносима.

Старина Вок с кряхтением потер колени.

– Вот, значит, как!
– протянул он.
– Никогда тебя было не остановить, если ты решил, Коршун. Пожалуй, я наведаюсь в Гонтари, пройдусь по тамошним городам, авось и осяду где так, как ты. Родина, она всё же Родина и есть.

– А я уйду в монастырь!
– вдруг громко сказал Садак, и все посмотрели на него, как на лягушку, которая запела гимн.

Прибившийся к ним почти пятнадцать лет назад человек средних лет, без роду и племени, был вроде как не в себе. Во всяком случае, когда бравые стражники в одном из городов Крира, куда судьба привела Такайру и его людей, заставляли Садака есть конский навоз, подкалывая копьями и радостно хохоча - тот не проклинал их, пытаясь руганью скрыть страх, не плакал и не просил пощады, а лишь улыбался и укоризненно качал головой. И отчего-то это заставило Коршуна пустить Амока в бешеный галоп, пронестись сквозь толпу стражников, и, на ходу закинув истекающего кровью придурка поперек седла, увезти оттуда. А когда один из пущенных вслед арбалетных болтов зацепил плечо Дарины - человек, на привале назвавшийся Садаком, врачевал рану толстенькими, но искусными пальцами, ласково и близоруко щурясь, и не обращая внимания на собственные многочисленные порезы.

– Да!
– с вызовом продолжил обычно молчаливый Садак и неожиданно тихо добавил.
– Хочу вымолить у Ариссы прощение для всех нас...

Малыш заржал, но запнулся, наткнувшись на тёмный взгляд Коршуна.

– Вот и договорились, - еще более холодно сказал тот и, вытащив из сундука наполненные кошели, кинул на стол.
– Вот ваши доли за прошлую поездку и аванс за эту. Выезжаем завтра на рассвете.

Он отметил с удовлетворением, как, взвешивая кошели на ладонях, братья, Малыш и Старина довольно переглянулись. Дарина равнодушно подцепила свой указательным пальцем за завязки и, выходя, кинула на Такайру взгляд через плечо. И снова он ответил глазами, успокаивая и - даже - лаская её. Проще было убить такую преданность, чем отринуть. Но зачем уничтожать то, что приносит пользу? Правда, Коршун никогда не сделал бы её своей кайри. Его тёмное искусство - искусство клинка и удавки, требовало другого ученика: сильного, гибкого, молодого, чьи рефлексы ещё не были испорчены неправильными посылами сознания.

Мара пересекла комнату и скрылась в спальне, плотно прикрыв за собой дверь. Старина топтался у стола.

– Где ты думаешь осесть, Такайра?
– вдруг спросил он, пряча глаза.

– Тебе зачем?

– Видишь ли...
– Вок запнулся.

А Коршун подумал, что одиночество старости страшит всех: убийц и воров, шлюх и честных горожанок, приоров и тех, кого они продают. Правда, из числа последних до старости почти никто не доживал.

– Наверное, в Маори, - пожал он плечами.
– Сможешь найти меня через эмиссара Колокола. Я предупрежу, что ты можешь спросить...

– Значит, понимаешь!
– с облегчением улыбнулся Вок.

– Я должен тебе свою жизнь, - непривычно мягко сказал Такайра старому вору.
– Ты и Дарина всегда можете рассчитывать на мой кров и защиту.

Вок невольно покосился на дверь спальни. Лицо Коршуна заледенело. Старина отвел глаза, торопливо и низко поклонился атаману и быстро покинул комнату.

– Мара!
– Такайра чуть повысил голос, но дверь тут же распахнулась.

Женщина стояла на пороге и держала в руке обнаженный кийт. Коршун усмехнулся. Из нее вышла бы идеальная кайри. Впрочем, он ещё не оставил эту идею.

Протянув руку, Такайра вытащил свой клинок из ножен, брошенных у стола и, не оглядываясь, проследовал на задний двор. Мара бесшумно шла следом. Она ещё спускалась, когда без предупреждения он отпрыгнул в сторону, развернулся и перемахнул через перила позади неё, собираясь достать клинком её шею. В тот момент, когда подошвы сапог коснулись ступеньки, Мара с точностью до наоборот повторила его маневр. И уже стояла у основания лестницы, улыбаясь кончиками губ и потряхивая волосами. Такайра нехорошо прищурился. Она заслуживала наказания хотя бы за свою попытку помочь! Он бросился на неё, как птица, давшая ему второе - тёмное - имя, пикирует на намеченную цель. Мара почти не уступала ему - в быстроте и скорости реакции. И пару раз остриё кийта просвистело в опасной близости от его плоти. Но Такайра был опытнее, а клинок, в свое время упивавшийся кровью гораздо чаще, чем сейчас, казался стремительной молнией, бьющей с небес, чтобы отсекать одну за одной тонкие блестящие пряди её волос.

Почти с самого появления Мары среди его людей Коршун каждое утро бесцеремонно вздергивал её, сонную, на ноги и заставлял быстро приходить в себя: отбивать удары, либо уходить от них, ибо каждое промедление расписывал изящным росчерком лезвия на её коже. Мара не уставала во время подобных тренировок, как уставал бы любой человек и уж тем более - женщина. В этом Такайра видел еще одно доказательство её странной, необъяснимой породы. Однако через какое-то время её движения замедлялись. Словно ей становилась скучной эта игра: она ускользала через силу, просто оттого, что не желала менять блузку, в очередной раз залитую кровью. Тогда Такайра заканчивал тренировку, всегда одним и тем же - клинок прижимался к её горлу, чуть вдавливая кожу. Сжимая кийт правой рукой в стальном захвате, чтобы не сдвинуть ни на миллиметр и не поранить всерьез, Коршун притискивал Мару к себе левой, держа за затылок. Впивался в губы со страстью смертельно изголодавшегося. И она всегда отвечала. Пляска смерти возбуждала и её, заставляя выгибаться навстречу и ловить дыхание с мужских губ.

Но в этот раз все шло по-другому. Мара будто проснулась и больше не отставала от Такайры ни на секунду. Удары были выверены и чётки и - даже - временами ей удавалось предвосхитить его атаки. Она билась в полную силу с тем, кто заведомо должен был быть победителем - и не сдавалась. Женщина не следила ни за клинком, ни за рукой противника. Как и учил Такайра - смотрела только в лицо партнеру, а один раз и вовсе закрыла глаза, словно прислушиваясь к тому, что внутри. И, уходя от удара, так гибко и изящно провела пируэт, что у Коршуна захватило дух. Он чувствовал, что заводится всерьез. Мысль о том, что кийт не тронет холодом её шею, а губы не ощутят прохладу её губ, становилась невыносимой. Заметив краем глаза, что во двор высыпали посетители 'Пенного дома' - понаблюдать и, наверняка, сделать пару ставок, Такайра провел несколько приёмов, которым Мару не учил. Рукав её куртки окрасился кровью. Женщина вздернула чёрную бровь и улыбнулась так ослепительно, что всей мужской половине зрителей вдруг стало неудобно стоять. А Мара закрутилась безумным дервишем, уходя от стремительных атак Такайры. Бесконечный танец, бывший сродни близости - в нём тела не касались друг друга, а жизнь и смерть натянулись двумя нитями, готовыми вот-вот порваться. Коршун тонко улыбнулся ей и, уйдя из-под удара, молниеносным движением прижал клинок к хрупкому горлу. Какое невыносимое, острое наслаждение!.. Острое? Он опустил глаза. Кийт Мары застыл под его подбородком, хищно подрагивая. Толпа завозилась и яростно заорала. Хорошо хоть, монеты не стали кидать под ноги.