Чтение онлайн

– И это светлое время обязательно настанет!
– Вера крепко сжала руку Сони.
– Оно придёт, жизнь станет чистой и яркой, уйдут в прошлое пороки прежнего времени. Мы вступим на иной путь, на путь ограничения похоти жизни; духовное будет преобладать над материальным. Человек станет тем высшим духовным существом, которым ему предназначено стать самой природой...

– Вера, ты скоро?
– послышался голос Кибальчича.
– Мне уже помогает Гриша Исаев, но нам нужны ещё рабочие руки.

– Иду, иду!
– откликнулась она.

– А знаешь, Коля изобрёл летательный аппарат, на котором можно будет полететь к другим планетам, и мечтает построить завод по его производству, - сказала Соня и впервые за день улыбнулась.

– И это будет, - улыбнулась в ответ Вера.
– У нового общества будут великие цели; всем вместе трудиться над их осуществлением - разве это не прекрасно?.. Ну, отдыхай, а я пойду помогать мужчинам.

– Последнее, меркантильная просьба, - робко сказала Соня.
– Дай мне, пожалуйста, рублей пятнадцать взаймы. Я истратила свои последние деньги на лекарства - это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое платье sortie de bal, - она думает, что я хожу здесь по балам, - я продам его и уплачу долг.

– Сонечка, ты - большая аскетка!
– Вера поцеловала её в лоб.
– Отдыхай и не беспокойся об этом.

– Вера, где ты?
– снова раздался голос Кибальчича.

– Иду!
– ответила она, поправила Соне одеяло и пошла на кухню.

Чаепитие на даче Чеховых летом 1892 года

– Гроза будет, - говорил Павел Егорович Чехов, глядя в окно веранды.
– Ни облачка, но душно, парит... И мухи ошалели: назойливые, будто осенью.

– Антошу бы не прихватило, - встревожилась Евгения Яковлевна.
– Вымокнет, пока дойдёт.

– Ничего, бог милостив, - авось успеет до дождя... Ставь-ка, мать, самовар, чайку попьём, - потянулся Павел Егорович.

– Всё готово, раздуть только, сейчас принесу. Надоедает по десять раз на дню на кухню ходить, - нет, чтобы кухня в доме была, - пожаловалась Евгения Яковлевна.

– Чтобы в доме запахи стояли, и чад, и копоть! Думай, чего говоришь!
– возмутился Павел Егорович.
– В городской квартире от этого никуда не денешься, а на даче зачем себя мучить? Нет, мать, прежние хозяева умные были: кухню отдельно поставили.

– Когда сухо и тепло, ещё ладно, а в дождь и холод не очень-то приятно сначала в дом носить, а потом из дома, - да ещё если гости понаедут, - не сдавалась Евгения Яковлевна.

– Ладно, мать, не ворчи!
– строго сказал Павел Егорович.
– Чего зря Бога гневить - хорошо живём. Вон, дачу какую Антон купил, - сидим тут, словно помещики!.. Ну, запущена малость, так это пустяки - слава тебе, Господи, силы пока есть, приведём в порядок.

– Да я что, я - ничего... Живём неплохо, грех жаловаться, - согласилась Евгения Яковлевна.
– Антошу только жалко: сколько работает, хоть бы здесь ему отдохнуть, так нет - опять больные донимают!

– Сам себе ярмо на шею повесил: отказать, вишь, людям совестно! А они этим пользуются - заездили его совсем... Нет, людей жалеть нельзя, сразу слабину почувствуют - захомутают тебя, будто лошадь, и станут ездить, пока не заездят. Мне ли не знать? Сколько добра людям сделал, и как они мне отплатили?
– с горечью проговорил Павел Егорович.

– Всё от Бога, отец, всё от Бога!
– перекрестилась Евгения Яковлевна. - Не по нашему хотению, но по его воле.

– Всё в воле его, - перекрестился и Павел Егорович.
– Ну, неси, что ли, чай-то! Не дождёшься...

– Иду, иду! Скатерть на столе разложи...

Старики пили третью или четвёртую чашку, как ударил гром, зашумел ветер и посыпались первые крупные капли дождя.

– Господи, господи, господи!
– вздрагивала и крестилась Евгения Яковлевна.
– Отведи беду!

– Ладно тебе, мать! Чего уж так-то грозы бояться? Журналов не читаешь, а там учёные люди доподлинно разъяснили: гроза это проявление небесного электричества, - наставительно произнёс Павел Егорович.
– Если есть громоотвод, опасности никакой не имеется - пей чай спокойно.

– Бедный Антоша! До нитки вымокнет. Ему ли с его слабыми лёгкими терпеть такие напасти!
– продолжала причитать Евгения Яковлевна.

– Да, худо, - согласился Павел Егорович.
– Как так вышло: из всех детей он оказался самым слабеньким. Ростом с коломенскую версту, а здоровья нет.

– И на Сахалин этот проклятый поехал зачем-то. Раньше меньше кашлял, а теперь как начнёт надрываться, у меня сердце не выдерживает, - Евгения Яковлевна вытерла глаза краем накинутого на плечи платка.

– Вот, подишь ты: сам доктор, а себя вылечить не может, - вздохнул Павел Егорович.
– Видать, правда, - сапожник без сапог... Ну, Бог милостив, - повторил он.
– Не плачь, мать, всё наладится...

***

Нахлобучив на лоб шляпу и подняв воротник плаща, Чехов шёл к своей даче. Пенсне то и дело запотевало, - чтобы протереть его, приходилось брать саквояж с медицинским набором под мышку и, держа пенсне в левой руке, правой лезть в карман за платком. Скоро платок намок и сквозь пенсне было видно теперь, как сквозь мутное немытое стекло в вечерних сумерках. Чехов снял его и сунул в карман, после чего пошёл медленнее, вглядываясь в дорогу под ногами. Его сапоги и длинные полы макинтоша были забрызганы ошмётками бурой грязи, которая удивительным образом появилась повсюду и совершенно поглотила чистую и ровную ещё утром дорогу. Сапоги скользили, пару раз он оступился и едва не упал; его спас саквояж, которым он балансировал, как эквилибрист в цирке.

Дождь всё усиливался. Когда Чехов добрёл, наконец, до поворота на дачу, он увидел, что какая-то повозка стоит перед воротами, и с ужасом подумал, что это снова за ним и надо будет ехать к больному. Но тут раздался крик возницы: "Давай, кляча дохлая! Чего встала?!" Повозка дёрнулась, развернулась и, переваливаясь на ухабах, медленно стала удаляться. Чехов вздохнул с облегчением: кто приехал в гости, - значит, если сегодня чёрт не дёрнет еще кого-нибудь заболеть, что будет слишком жестокой шуткой судьбы над промокшим и уставшим доктором, можно будет провести вечер дома...

– А, вот он, прибыл, лёгок на помине! Ну, здравствуй, Антоша Чехонте!
– крепкого сложения мужчина с запорожскими усами схватил вошедшего на веранду Чехова, обнял и расцеловал.

– Дядя Гиляй!
– рассмеялся Чехов.
– Как всегда, громогласен и силён.

– Полегче с ним, Владимир Алексеевич, у него грудь слабая, - сказала Евгения Яковлевна, улыбаясь и покачивая головой.

– Ничего, пусть обнимутся. По-нашему, по-русски, - крякнул Павел Егорович.

– Ох, Гиляй, ты меня задавишь, - Чехов с трудом высвободился из его объятий.
– Я человек хилый, болезненный, типичный продукт нашего времени, а тебе жить бы в эпоху былинных богатырей или казацких атаманов... Вы знаете, где я первый раз его увидел?
– обратился он к родителям.
– В Русском гимнастическом обществе. Селецкий меня и брата Николая записал в учредители... Так, для счёта... И вот захожу туда и вижу, как посреди огромного зала две здоровенные фигуры в железных масках, нагрудниках и огромных перчатках изо всех сил лупят друг друга по голове и по бокам железными полосами, так что искры летят - смотреть страшно. Любуюсь на них и думаю, что живу триста лет назад. Кругом на скамьях несколько человек зрителей. Сели и мы. Селецкий сказал, что один из бойцов - Тарасов, первый боец на эспадронах во всей России, преподаватель общества, а другой, в высоких сапогах, его постоянный партнер - поэт и журналист Гиляровский. Селецкий меня представил им обоим, а Гиляй и не поглядел на меня, но зато так руку мне сжал, что я чуть не заплакал.