Чтение онлайн

– Между прочим, ты до сих пор числишься в членах гимнастического общества, твоя фамилия в списках напечатана, - расхохотался Гиляровский.

– Смейся, смейся!
– сказал Чехов.
– Как тогда вы с Тарасовым хлестались мечами! Тамплиеры! Витязи! Никогда не забуду. А ты и меня в гладиаторы!.. Нет уж, куда мне!.. Да и публика у вас не по мне, одни богачи: Морозовы, Крестовниковы, и сам Смирнов, водочник.

– Нет, публика у нас простая - конторщики, приказчики, студенты, - возразил Гиляровский.
– Это - люди активные, ну, а Морозовы, Крестовниковы, Смирновы и ещё некоторые только платят членские взносы.

– Как я!
– усмехнулся Чехов.
– Значит, мы мертвые души? Люди настоящего века... А придёт время, будут все сильными, будет много таких, как ты и Тарасов... Придёт время!.. Да только мы до этого не доживём, - внезапно добавил он, грустно и спокойно.

Павел Егорович насупился, а Евгения Яковлевна опять смахнула слезу.

– А к вам с подарками, - громко пробасил Гиляровский и подтащил к столу огромный мешок, в который можно было бы спрятать человека.
– Где я только не был - на Волге, на Дону, в кубанских плавнях, в терских гребнях. Вот вам гостинцы с родных краёв: копчёный гусь, сало, две бутылки цимлянского с Дона да шемайка вяленая с Терека, да арбузы солёные.

Все Чеховы снова заулыбались.

– А, с Дону, родное, степь-матушка!
– сказал Антон Павлович, с наслаждением вдыхая запах гуся, сала и арбузов.

– Помнишь, как мы арбузом городового напугали?
– подмигнул ему Гиляровский.

– Как так?
– удивился Павел Егорович.

– А вот как. Как-то в часу седьмом вечера, великим постом, мы ехали с Антоном ко мне чай пить. Извозчик попался отчаянный: кто казался старше, он ли, или его кляча, - определить было трудно, но обоим вместе сто лет насчитывалось наверное; сани убогие, без полости. На Тверской снег наполовину стаял, и полозья саней скрежетали по камням мостовой, а иногда, если каменный оазис оказывался довольно большим, кляча останавливалась и долго собиралась с силами, потом опять тащила еле-еле, до новой передышки. На углу Тверской и Страстной площади каменный оазис оказался очень длинным, и мы остановились как раз против освещённой овощной лавки Авдеева, - ну, вы знаете, который славится на всю Москву огурцами в тыквах и солёными арбузами! Пока лошадь отдыхала, мы купили арбуз, завязанный в толстую серую бумагу, которая сейчас же стала промокать, как только Антон взял арбуз в руки. Мы поползли по Страстной площади, Антон страшно ругался - мокрые руки замёрзли....

– Пусть меня осудит тот, у кого никогда не мёрзли руки, - вставил Чехов.

– ...Я взял у него арбуз, - продолжал Гиляровский.
– Действительно, держать его в руках было невозможно, а положить некуда. Я не выдержал и сказал, что брошу арбуз. "Зачем бросать?
– говорит Антон.
– Вот городовой стоит, отдай ему, он съест". "Пусть ест. Городовой!!
– поманил я его к себе. Он, увидав мою форменную фуражку, вытянулся во фронт. "На, держи, только остор...". Я не успел договорить: "осторожнее, он течет", как Антон перебил меня на полуслове и зашептал городовому, продолжая мою речь: "Осторожнее, это бомба... неси её в участок..." Я сообразил и приказываю: "Мы там тебя подождём. Да не урони, гляди". "Понимаю, вашевскродие", - а у самого зубы стучат. Оставив этого городового с "бомбой", мы поехали ко мне в Столешников чай пить...

На другой день я узнал подробности всего вслед за тем происшедшего. Городовой с "бомбой" в руках боязливо добрался до ближайшего дома, вызвал дворника и, рассказав о случае, оставил его вместо себя на посту, а сам осторожно, чуть ступая, двинулся по Тверской к участку, сопровождаемый кучкой любопытных, узнавших от дворника о "бомбе".

Вскоре около участка стояла на почтительном расстоянии толпа, боясь подходить близко и создавая целые легенды на тему о бомбах. Городовой вошёл в дежурку, доложил околоточному, что два агента Охранного отделения, из которых один был в форме, приказали ему отнести "бомбу" и положить ее на стол. Околоточный притворил дверь и бросился в канцелярию, где так перепугал чиновников, что они разбежались, а пристав сообщил о случае в Охранное отделение. Явились агенты, но в дежурку не вошли, ждали офицера, заведовавшего взрывчатыми снарядами, без него в дежурку войти не осмеливались.

В это время во двор въехали пожарные, возвращавшиеся с пожара, увидали толпу, узнали, в чём дело, и брандмейстер, донской казак Беспалов, соскочив с линейки, прямо как был, весь мокрый, в медной каске, бросился в участок и, несмотря на предупреждения об опасности, направился в дежурку.

Через минуту он, обрывая остатки мокрой бумаги с солёного арбуза, понёс его к себе на квартиру, не обращая внимания на протесты пристава и заявления его о неприкосновенности вещественных доказательств. "Наш, донской, полосатый. Давно такого не едал...."

– Ох, Господи, ох, царица небесная!
– Павел Егорович хохотал, задыхаясь и махая руками; слёзы градом текли из его глаз.
– Ну, насмешили! Ох, святые угодники, надо же было такое придумать!..

– Антоша, иди, переоденься, - сказала Евгения Яковлевна.
– А я на стол соберу. Мы чай пили, но теперь надо чего посытнее для Владимира Алексеевича...

– Да уж, не погубите: голоден, как семинарист на вакансиях, - весело отозвался Гиляровский.

– Сейчас, сейчас принесу!
– засуетилась Евгения Яковлевна.
– Мясо есть, щи, каша, пироги, а ещё салат - наш таганрогский, картофельный, с зелёным луком и маслинами.

– Уже слюни текут!
– воскликнул Гиляровский.
– Я вам помогу принести, вдвоём быстрее будет.

– Наливку не забудь, да водочки графинчик, - да уж и вина в честь дорогого гостя!
– крикнул вслед жене Павел Егорович.

***

– Был в Угрюмове, учительница заболела, - рассказывал Чехов за обедом.
– Я думал, что меня позвали к её сестре. Беременная дама с короткими руками и длинной шеей, похожая на кенгуру. Но оказалась, что сестра уже уехала домой, а больна сама учительница; болезнь у неё "нервическая", по словам её мужа, который и привёл меня к ней. Стоило ему произнести это, как учительница начала топать ногами и кричать: "Оставь меня, низкий человек!". По всему видно, что она его ненавидит, - он пьяница, лентяй, добродушный и недалекий, а она "идейная", приехала в деревню, чтобы "сеять разумное, доброе, вечное". Однако столкнувшись с деревенской жизнью, быстро скисла, заскучала и от скуки выскочила замуж. У нас многие браки заключаются от скуки, а потом муж с женой ненавидят друг друга, и весь смысл существования заключается для них в том, чтобы не давать спокойно жить своей второй половине. Сколько раз я это видел: такое поэтическое венчание бывает, а потом - какие дураки! какие дети!..

Учительница уверяла меня, что её муж никчёмное существо, живёт на её деньги, объедает её. "Это нарост вроде саркомы, который истощил меня совершенно", - говорила она мне. А сама бестактна, суха, жестока, капризна и физически противна; глядя на эту халду, трудно поверить, что когда-то она была, наверное, хорошенькой милой курсисткой, читала стихи и пахла лавандой. Она долго рассказывала мне о своих болезнях; человек вообще любит поговорить о своих болезнях, а между тем это самое неинтересное в его жизни.

– Так ты помог ей?
– спросила Евгения Яковлевна.

– Чем же тут поможешь? Я дал ей эфирной валерьянки и выписал бром, - ответил Чехов.
– На прощание она сказала, что заплатить за мой визит будет неловко, поскольку мы соседи, и подарила вышитую салфетку.

– Да, семейная жизнь теперь не та, что раньше, - заметил Павел Егорович, наливая всем водки, а жене - наливку.
– В наше время жили дружно и не умствовали. Всё было проще, но душевнее, без этих ваших порывов.

– Но любовь-то была?
– засмеялся Гиляровский.

– Любовь?
– удивился Павел Егорович.
– При чём здесь любовь? Брак - дело серьёзное, а любовь это одно баловство.

– Любовь....
– задумчиво произнёс Чехов.
– Или это остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, - в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждёшь.

– Это ты о чём, Антоша?
– не поняла Евгения Яковлевна.

– Да так, что-то в голову взбрело, - вздохнул Чехов.