Чтение онлайн

219Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.1. Д.4. Л.150—243.

220Приложение (политический контроль), документ № 23.

221ЦГАИПД СПб. Ф.24. Оп.2в. Д.6955.С.12

222По воспоминаниям одного из офицеров, работавших в 268-м госпитале в Ленинграде, все без исключения больные и раненые, прежде чем попасть в какой-либо госпиталь на лечение, в обязательном порядке проходили через так называемый приемно-распределительный госпиталь № 1, находившийся в парке за монастырем Александро-Невской Лавры с выходом к Неве у Обводного канала. В нем осуществлялась сортировка больных и раненых по роду заболеваний и ранений. В приемно-распределительном госпитале врачи оказывали первую помощь, ставили диагноз и направляли больного или раненого в соответствующий госпиталь. В этих госпиталях имелся штат политработников, которые изучали письма бойцов родным. В функции врачей и санитарок входило выявление «самострелов» и симулянтов. В сестры и санитарки шли охотно по двум причинам: во-первых, потому что они получали 400 грамм хлеба, спецодежду и работали в тепле, а, во-вторых, эта работала освобождала их от военных трудовых повинностей. — Ершов В. Работа НКВД в госпиталях во время войны. Новый журнал. Кн.37 (1954). С.284—289.

223По воспоминаниям некоторых участников Гарвардского проекта, в 1936—1938 гг. после допросов в НКВД некоторые профессора выбрасывались из окон, но «очень часто по возвращении они должны были дать обещание о сотрудничестве с НКВД и доносить на своих друзей». — Project on the Soviet Social System. Interview Records. Harvard University. Volume 19.»A» Schedule Protocols 357—385. Р.30.

224ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.3. Д.6.Л.12.

225Там же. Ф.24. Оп.2а. Д.165. Л.1—83.

226Например, пункт 3 директивы № 1908 Наркома ВМФ (как и аналогичный приказ Наркома обороны) предусматривал подчинение уполномоченных и начальников 3-х отделений (особых отделов) военным комиссарам. Комиссары должны были давать особистам указания по вопросам борьбы со шпионажем, предательством и контрреволюцией, по пресечению дезертирства, паникерства, невыполнения боевых приказов и прочим вопросам политико-морального состояния. — ЦАВМФ. Ф.11. Оп.2. Д.62. Л.52.

227Немецкие листовки направлялись в Смольный с сопроводительным письмом: «Совершенно секретно, только лично т. Шумилову. По использовании вернуть». — ЦГАИПД СПб. Ф.25. Оп.10. Д.307а. Л.38; Д.4446.

Л.34; Д.4515. Л.13.

228Приложение (политический контроль), документы №№ 22, 33—36.

229Там же, документ № 18.

230Там же, документ №№ 16—17.

231Bakhmetieff Arhive (BAR). Collection Research Program — USSR. Box 7. Артемьев В.П. Деятельность органов государственной безопасности в Советском Союзе. Очерк в двух томах. Бавария, 1950. С.14—16.

232Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда ва годы Великой Отечественной войны. Отв. ред. А.Р.Дзенискевич.

Спб: Лики России. 1995. С.16.

233Приложение (политический контроль), документ № 12.

234Там же, документы №№ 19, 20.

235Там же, документ № 21.

236Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 44. Д.3.Л.3—4.

237Там же. Оп.1.П.н.19. Д.1. Л.97—102, 139об.

238Там же. Оп.2.П.н.44.Д.3.Л.35.

239Там же. Л.38—43.

240Приложение (политический контроль), документ № 32.

241ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.2. Д.50. Л.7—8.

242Там же. Ф.4000. Оп.10. Л.820. Л.1—5.

243Приложение (политический контроль), документ № 25.

244Там же, документ № 15.

245Архив УФСБ ЛО. Ф.21/12. Оп.2. П.н. 43. Д.2. Л.99, 112, 118, 121, 128,

134, 141, 152, 161, 168, 174, 179.

246Приложение (политический контроль), документы №№ 29—30.

247Там же, документы №№ 26—28,31.

248ЦГАИПД СПб. Ф.408. Оп.3. Д.6. Л.2—3.

249Приложение (политический контроль), документы №№ 33—36.

17 апреля 1942 г. в теплом и уютном помещении студии Ленинградской кинохроники собрались руководители города, чтобы в узком кругу обсудить подготовленный к показу документальный фильм «Оборона Ленинграда». Беспристрастные кадры кинохроники засвидетельствовали скорее смятение и беспокойство среди населения, нежели патриотический подъем в первый день войны. Не случайно, что Жданов с сожалением констатировал:

«Показан митинг, посвященный началу войны, а публика никак не реагирует. Нехорошо это, как будто не про нее писано, а оратор разрывается. Неправильно...»1

Реплика Жданова была вполне объяснима — видеть то, что творилось в городе 22 июня 1941 г. он не мог, поскольку война застала его на юге, где он проводил свой отпуск. Всплеск же патриотизма, который Жданов наблюдал по возвращении в Ленинград, действительно наводил на мысль о том, что ничего иного и быть не могло во время его отсутствия. Однако действительность была намного сложнее. Хотя к войне готовились и были уверены, что пятилетки стахановского труда не пропали даром, для простых людей война явилась «как снег на голову»: «может быть, мы и не доживем до нее», — надеялись ленинградцы2. Чуда, однако, не произошло.

Запись в дневнике известной русской художницы А. Остроумовой-Лебедевой, относящаяся к военному времени, начинается словами, которые отражали то же самое настроение — предчуствие неизбежности развязки, с одной стороны, и надежду на то, что войны удастся избежать, — с другой:

«Сегодня — речь Молотова. Началась война с Германией! Гитлер неожиданно и внезапно напал на СССР... Итак, это давно нами ожидаемое нападение, свершилось! Бедная Россия, бедный наш героический народ!...»3

Население СССР, далекое от северо-западных границ страны, было убеждено, что страна превосходит Германию в военно-техническом отношении, что Красная Армия сможет разбить неприятеля. Довоенная пропаганда способствовала распространению «шапкозакидательских настроений». «Врага будем бить на его территории», — уверял своих читателей журнал «Большевик».

Печальный опыт финской кампании большинству населения СССР не был известен и всячески замалчивался. Поэтому не случайно Организационно-инструкторский отдел управления кадров ЦК ВКП(б) в информации «О ходе мобилизации и политических настроениях населения» подчеркивал высокий патриотический подъем населения. В течение 24—27 июня 1941 г. в ЦК ВКП(б) поступили сообщения 36 обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик о политических настроениях в связи с нападением фашистской Германии на СССР. Обкомы партии сообщали, что «мобилизация проходит организованно, в соответствии с намеченными планами. Настроение у мобилизованных бодрое и уверенное. Случаи уклонения от мобилизации единичны... В военкоматы и в райкомы партии поступает большое количество заявлений о добровольном зачислении в ряды Красной Армии. Имеется много фактов, когда девушки просятся на фронт... Обкомы отмечают, что митинги на фабриках и заводах, в колхозах и в учреждениях проходят с большим патриотическим подъемом. Рабочие принимают решения с просьбой перейти на 10—11 часовой рабочий день»4.

Такие же настроения были характерны и для части ленинградцев. По мнению одного из секретарей РК ВКП(б) Ленинграда, «в начале войны партактив и большинство трудящихся недооценили врага, надеялись на быструю победу»5. Однако в Ленинграде о недавних военных неудачах в ходе зимней войны широкие слои населения знали куда больше, чем в целом по стране, и с меньшим оптимизмом смотрели в будущее.

Патриотические настроения, объединившие на время большую часть населения в первые недели войны, вскоре несколько ослабли, дав выход наружу тому широкому спектру чувств и мыслей, который был в довоенном Ленинграде. Эти гетерогенные настроения в условиях нарастающего кризиса развивались чрезвычайно быстро, проявившись не только в чудесах героизма и стойкости, но и в появлении антисемитизма, пораженчества, а также пассивном ожидании развязки, что «все само собой образуется». Сближение СССР с Англией и США в первые недели войны воспринималось населением с большой настороженностью и не являлось существенным фактором в развитии настроений — война с Германией представлялась своего рода дуэлью, в которой «демократии» в лучшем случае будут играть роль честных секундантов.