Чтение онлайн

Как я уже писал прежде, судьба будущей Руси во многом была предопределена задолго до появления человека на Земле, а именно 6–5 млн лет назад, когда началось усыхание древнего моря и формирование грандиозных степных пространств, соединяющих Северный Китай через южнорусские степи и Паннонию с Западной Европой. На протяжении столетий этот коридор использовали орды кочевников в поисках новых территорий для выпаса своего скота или грабежа прилегающих к степной полосе оседлых культур, но чаще всего для того и другого. Фернан Бродель назвал степной пояс Евразии «бесконечной длины запальным шнуром. При малейшей искре он воспламенялся и сгорал по всей своей длине. Когда у этих коневодов или верблюдоводов, которые так же суровы к самим себе, как и к прочим, начинаются столкновения, наступает засуха или демографический подъем – это побуждает кочевников покинуть свои пастбища и вторгнуться к соседям. По мере того как проходят годы, последствия этого движения сказываются за тысячи километров». Многие ученые говорят поэтому об «эффекте домино». Достаточно двинуться одному сколько-нибудь крупному племени, как лавиной понесутся все остальные, либо спасаясь бегством от новых пришельцев, либо вливаясь в их орды, тем самым увеличивая убойную массу этой взрывной человеческой стихии. В промежутках между сходом людских лавин с востока на запад отдельные кочевые племена, даже стоя на одном месте, продолжали постоянно двигаться в поисках корма и легкой добычи – такова была логика кочевого образа жизни. Поэтому и после того, как около 1400 года сход лавин меняет свое направление на восточное, переориентируясь на Китай и Индию, оставшиеся в междуречье Волги и Днестра кочевники продолжают рвать зубами своих северных оседлых соседей – прежде всего Московию, Польшу и Литву.

Ближайшим следствием соседства с Великой степью стало не только разорение и в конечном итоге гибель Киевской Руси в середине XIII века под ударами татар, но и масштабные миграции древнерусского населения на северо-запад и северо-восток Русской равнины, где надолго разошлись дороги некогда единого древнерусского этноса. Западнорусские земли стали частью Польско-Литовского королевства – здесь сформировались украинская и белорусская нации, – а северо-восточные были подчинены Золотой Орде. Если бы не Золотая Орда, то эти земли продолжали бы мельчать при бесконечных семейных разделах и усобицах, пока не достались бы Польше или Господину Великому Новгороду. Тогда бы русская история выглядела совершенно иначе. Даже непонятно, как бы эта история называлась и где бы находился ее центр или центры. Ведь единого государства могло и не сложиться. Но в 1327 году московский князь Иван Данилович Калита во главе татарско-московского войска сжег взбунтовавшуюся против Орды Тверь и в награду получил от хана ярлык на великое княжение Владимирское, хоть являлся младшим в роде и по всем обычаям рассчитывать на него никак не мог. Владения Калиты в этот момент были меньше нынешней Московской области. Но точка невозврата была пройдена: с тех пор московским князьям как наместникам татар предстояло подчинить себе русские земли, а затем вступить во владение и обширным наследством Золотой Орды, когда сама Орда во второй половине XV – начале XVI века распалась на несколько ханств. Так Степь возвращала свои долги за столетия кровавых стычек и разорений.

Громадное пространство, политически разобщенное или вовсе дикое, стало теперь работать на поднимающуюся Московию. То, что прежде едва не поставило русские земли на грань исчезновения – сколько всяких народов растворилось в тех же степях от Паннонии до северного Китая – теперь открывало перспективы продвижения нашего народа на юг и восток сначала для защиты своих границ от грабежей и набегов, а потом и корысти ради. После смерти Тамерлана в 1405 году в разгар его похода на Китай, а затем распада Орды Московия действительно остается единственной потенциально могущественной силой на всем пространстве от Москвы до самых до украин.

Первоначально украинами и в Польше, и в Московии именовали земли, граничившие с Великой степью или Диким полем. Московская граница со степью – ее еще называли Берегом – долго проходила по берегу Оки, местами в ближнем Подмосковье (по нынешним меркам). И только к концу XVI – началу XVII века достигла наконец областей по Северному Донцу, то есть дошла до той страны, название которой сохранило собственно память об этой многовековой борьбе с Диким полем. Русскоязычное население Восточной Украины – в значительной степени потомки тех, кто в XVII веке нес сторожевую службу на южных подступах к Московии.

Итак, будущая территория России, начиная с XV–XVI веков, являла собой бесхозную добычу, которая ждала своего завоевателя. Им и стал Московский царь. После разгрома Казанского, Астраханского и Сибирского ханств при Иване Грозном лишь упорная борьба с вылазками крымских татар занимает весь XVII век. С начатым при Екатерине Великой освоением Новороссии и покорением Крыма в 1783 году Дикое поле окончательно кануло в Лету, оставив по себе кулинарные воспоминания вроде тар-тара, шашлыка и пельменей, да великое множество важных русских слов, например, бардак, балаган, деньги и дурак. Стремительность, с которой Россия захватывает всю громаду своей будущей территории, поражает. Вслед за походом Ермака в Сибирь в 1583 году русские двигаются на восток со скоростью 100 тысяч квадратных километров в год и в 1648 году они уже достигают Аляски. Такое ощущение, что страна просто задержала выдох на пару-тройку столетий, а когда выдохнула, то пронеслась цунами по всем бескрайним лесам и степям Сибири, Дальнего Востока и даже Дикого Запада. Проглотив Великую степь, Россия словно обрела скорость ее быстрых низкорослых лошадей, ее вековую жажду войны и добычи, которые за четыре столетия превратили Московию в империю, занимающую 1/6 часть суши.

Кстати, что-то такое про кровь Дикого поля, текущую в жилах новой империи, почувствовали европейцы. В эпоху наполеоновских войн их особенно поразило зрелище русской легкой кавалерии, набранной в поволжских степях – «Тартарии». В частности, они называли башкир «северными амурами» за мастерское использования лука, удивительное в век огнестрельного оружия. Французский генерал барон де Марбо писал: «Потери, вместо того чтобы охладить их исступление, казалось, только его подогрели. И так как они двигались без всякого построения и никакая дорога их не затрудняла, то они носились вокруг наших войск, точно рои ос, прокрадываясь всюду. Настигнуть их было очень трудно!» По дороге в Париж «северные амуры» встретились в Веймаре и с Гете. 5 января 1814 года он сообщает: «Кто бы еще несколько лет назад мог предвидеть, что в аудитории нашей протестантской гимназии будет совершаться магометанская служба и читаться суры Корана. Но это произошло, и мы присутствовали на башкирской службе, видели их муллу и приветствовали их князя в театре. В виде особой чести мне преподнесли лук и стрелы, которые я, на вечную память, повешу над очагом». (На самом деле они, насколько мы знаем, отправились в чулан.) После похода Батыя на Западную Европу в 1241 году – тогда его отряды стояли в 10 милях от Вены, и в них наверняка были предки башкир – прошло 573 года. И как теперь все переменилось!

Правда, русский простор был не только благословением для страны, хоть и запоздалым, но и ее проклятием, на этот раз бесконечным. Политически этот простор после столетий колебания на грани исчезновения превратил Россию в одну из величайших стран мира, но в социальном плане оставил ее далеко позади Европы. Обладая обширными территориями уже в эпоху Киевской Руси, наша страна никогда не знала тесноты Западной Европы: «Все что [путник] видит вокруг себя на Западе, – пишет Ключевский, – настойчиво навязывает ему впечатление границы, предела, точной определенности, строгой отчетливости и ежеминутного, повсеместного присутствия человека с внушительными признаками его упорного и продолжительного труда. Внимание путника непрерывно занято, крайне возбуждено». Другое дело в России. Тут «точно одно и то же место движется вместе с ним сотни верст… Жилья не видно на обширных пространствах, никакого звука не слышно кругом – и наблюдателем овладевает жуткое чувство невозмутимого покоя, беспробудного сна и пустынности, одиночества, располагающего к беспредметному унылому раздумью без ясной, отчетливой мысли».

Отвлекшись от «беспробудного сна и пустынности», попробуем тем не менее предаться предметному раздумью с ясной и отчетливой мыслью. Мы не знаем, сколько людей жило в Киевской Руси и Московии. Некоторые цифры, предлагаемые историками, выглядят просто фантастическими, вроде населения Киева в 50 тысяч человек. Для сравнения население Кельна – крупнейшего города Германии, который находился на пересечении важнейших торговых путей Западной Европы, составляло в XV веке 20–30 тысяч человек. Средняя численность в западноевропейских городах того времени колебалась от 2 до 10 тысяч человек. Около 20 тысяч жили в Париже шестью столетиями раньше, в эпоху основания Киевской Руси. К XIV веку население Парижа – крупнейшего западноевропейского города в Средние века, – достигало только 100 тысяч человек.

Сельские экономики прошлого производили существенно меньше продовольственных излишков, которые позволяли прокормить только очень небольшие группы населения, не занятые в аграрном секторе. По крайней мере, не занятые целиком – по улицам средневековых городов обычно бегают свиньи, гуси и куры, а на площадях пасутся коровы и козы. Отдаленную память об этом, например, сохранило название площадей в Венеции – campo, что значит поле или луг. Пьяцца, то есть собственно площадь в современном смысле этого слова, в Венеции была только одна – Сан-Марко.

Не погружаясь в сферу эпической арифметики, попытаемся оценить общую численность населения Древней Руси и Московии по косвенным данным. Считается, что предки нашего народа переселились на Русскую равнину со склонов Карпатских гор. В «Повести временных лет» мы не найдем даже намека на завоевание новых для восточных славян территорий. Они просто пришли и «сели», где им больше понравилось. Это свидетельствует о том, что территория от будущего Новгорода до будущего Киева была по преимуществу пустынна, во всяком случае, достаточно обширна и мало заселена, чтобы бесконфликтно принять славян-переселенцев.

То же происходит и в период миграции южнорусского населения на северо-запад и северо-восток, когда давление степи с середины XII века становится невыносимым. Мы знаем, что в лесах, расположенных в верховьях Оки и Волги, где позднее сформируется великорусская народность, обитали финно-угорские племена, но у нас опять-таки нет никаких данных об их конфликтах с переселенцами. И это при том, что летописцы были современниками миграции XII–XIII веков. Ключевский считал, что дело в кротости туземного населения. Действительно, Иордан, писавший в VI веке, называл финнов самым кротким народом Севера, но, думаю, потому что они были отдалены от магистральных путей истории, которую составляют, как известно, войны. Отдельные личности действительно бывают кроткими и миролюбивыми, в народах индивидуальные качества усредняются и решающим становится инстинкт выживания, который является, конечно, доминирующим в любом сообществе людей.