Чтение онлайн

Все-таки русский человек уникален в своих крайностях. Любить так любить, гулять так гулять, и если уж есть блины, то наедаться до обморока.

Сто лет назад в Петербурге во время Масленой недели блины готовили и ели буквально повсюду: на ярмарках, улицах, дома, в ресторанах. Везде стоял чад от прогорклого масла, а в воздухе витал, казалось, непроходящий блинный запах. Самой любимой забавой в это время становились повсеместные соревнования по поглощению блинов. В 1900 году 14 февраля в одном из ресторанов на Большой Морской по традиции проводили такое состязание. В нем участвовали семеро знаменитых матерых едоков, все купцы с Калашниковской набережной. Большие и жирные блины под громогласное скандирование зрителей они ели на время, приправу выбирали по своему вкусу. В результате через три часа победитель установил рекорд, уничтожив 84 блина. Обессиленные от обильной и длительной трапезы, но не потерявшие куража, участники соревнования уже не могли остановиться. Все семеро скинулись по «красненькой» и назначили призовой фонд в семьдесят рублей тому, кто сумеет поднять еще выше «блинную планку». Оказалось, что достойные соперники в этом виде «спорта» водились не только среди купеческой гильдии. На вызов откликнулся один отставной чиновник из Коломны. Присутствующие и не предполагали, что этот человек уже много лет был великим мастером в данной области. Его даже приглашали в некоторые богатые дома, где он для увеселения публики поглощал блины в неимоверном количестве. Поэтому спустя несколько часов на Большой Морской легко был установлен новый рекорд в 93 блина. Очевидцы говорили, что делал «блиноед» это легко и с удовольствием. И видимо, мог бы съесть еще больше, да вот только в самый разгар действа появился какой-то человек, который буквально за шкирку вытащил из-за стола новоявленного победителя. Последний покорно поплелся за ним по направлению к выходу, не забыв, однако, прихватить с собой честно заработанные денежки. Публика была в недоумении. Послали гонца выяснить, почему было прервано зрелище. Оказалось, что бывший чиновник, уйдя в отставку, в своем немолодом уже возрасте слишком увлекался жирной пищей, в результате чего раз в год ложился в частную клинику своего друга для обследования по причине болезни желудка. В этот раз время пребывания в больнице совпало с праздником Масленицы, и «блиноед» периодически убегал от врачей, чтобы предаться чревоугодию и заодно подзаработать. А суровый человек, который отлавливал его по ресторанам, был тем самым другом-доктором.

В мае 1899 года на невские берега прибыл известный английский спортсмен-пловец мистер Лоо. Всеобщее признание он получил, когда сумел «без особых приспособлений» переплыть пролив Ла-Манш. И теперь питерская публика с нетерпением ожидала от «героя-бритта» новых подвигов.

Ходили слухи, что «могучее дитя туманного Альбиона», несмотря на плохую погоду, собирается форсировать Неву в ее самом широком месте, возле Троицкого моста. А после того как в прессе появилось сообщение, что в планы г-на Лоо входит пересечь воды Финского залива от Ораниенбаума до Кронштадта, он окончательно превратился в самую популярную фигуру наступающего сезона. Сам же англичанин был чрезвычайно недоволен таким пристальным вниманием к своей персоне. Старательно избегал светских визитов, тренировки проводил в малолюдных местах и, что самое любопытное, самолично готовил себе еду. И если его нежелание общаться списывали на необходимость сосредоточиться перед серьезным заплывом, то последнее обстоятельство объясняли исключительно потребностью соблюдения какой-то таинственной спортивной диеты. Как-то раз у мистера Лоо спросили, каким образом ему удается преодолевать столь серьезные водные препятствия, не кроется ли его секрет в специальном питании. Пловец ответил, что помимо физической подготовки во время больших заплывов ему очень помогают костюм из непромокаемой ткани и фляга с «согревательным напитком», которую он обязательно привязывает к поясу.

Что же касается еды, то для «изолированного» питания у него были веские причины. Оказалось, что один его французский коллега-пловец уже приезжал демонстрировать свое мастерство в Петербург. Он-то и посоветовал Лоо Северную Венецию как место, где не бывает акул и особых морских волнений. Но все же посоветовал соблюдать определенную осторожность. Сам француз легко переплывал Неву по несколько раз туда и обратно, пока какой-то местный купец-барочник не вздумал потягаться с заезжим молодцом. Ежедневно в течение недели между ними устраивались соревнования, в которых первенство неизменно оставалось за железными мускулами и здоровыми легкими француза. Купец был в отчаянии, поскольку его знакомые делали на него немалые денежные ставки и страшно досадовали на купцовы неудачи. Тогда коварный русский соперник подкупил лакея в гостинице, где проживал французский спортсмен, а тот подсыпал рекордсмену в чай средство «ослабляющего действия». И лишь благодаря такой махинации нечестная победа была все же одержана, а оконфузившийся на воде галл спешно покинул столицу. Так что собиравшемуся в Россию Лоо француз настоятельно советовал есть и пить все исключительно собственного приготовления, дабы англичанин не получил, как и он, ударной дозы английской соли в чае.

В общем, поездкой мистер Лоо остался доволен, очередной рекорд установил, петербуржцы оказались весьма приятными людьми, а то, что перед отъездом стянули драгоценный гидрокостюм, — так это ничего, оно и в Англии случается.

Больше ста лет назад проживал в Петербурге один коллекционер. Его страстью было собирательство докторских рецептов. Он считал такое коллекционирование очень интересным, поскольку любой индивидуальный написанный от руки рецепт был уникален сам по себе. За 10 лет ему удалось набрать 6743 рецепта. Впрочем, собирал он не все подряд, а с большим разбором. В его обширной коллекции помимо современных хранились рецепты, выписанные европейскими врачами XVII века, предписания японских, китайских и австралийских медиков. Поиск новых экземпляров он вел через знакомых и музеи. Но самым эффективным способом было отправиться в интересующую его страну и дать в местных газетах соответствующее объявление о «выгодной» скупке рецептов.

Как-то раз, решив пополнить коллекцию восточных рецептов, он отправился в Китай, где с ним произошел поразительный случай. Как всегда, по прибытии он сообщил в прессе о цели своего приезда, но, к его великому удивлению, на призыв никто не откликнулся. Питерский коллекционер не учел, что китайцы — народ бережливый, к бумаге относятся с великим уважением, а написанное на ней и вовсе почитают за реликвию. Поэтому желающих добровольно расстаться с драгоценными письменами не нашлось. Тогда собиратель решил лично отправиться на прием к китайскому врачу, чтобы тот выписал ему рецепт. Выбрав эскулапа подревнее, в надежде заполучить какой-нибудь нетрадиционный рецепт, он пошел к нему за вожделенной бумагой. Каково же было его удивление, когда врачеватель сообщил ему, что обнаружил у него серьезный недуг, лечение которого на протяжении суток потребует полного физического бездействия. Несмотря на оказываемое сопротивление, пациент был накрепко привязан к кровати, и в течение 24 часов ему попеременно ставили то иголки, то какие-то примочки или просто пристально смотрели. Когда его наконец отпустили и выдали столь желанный рецепт, прежней коллекционерской радости он почему-то не ощущал. Правда, при этом чувствовал себя несравненно лучше и с удовольствием заплатил «за труды».

С тех пор интерес к коллекционированию у него постепенно начал исчезать. Вернувшись домой, он нашел человека, сумевшего перевести предписания китайского врача. Оказалось, что собиратель рецептов был успешно излечен от болезни под названием «страсть к накопительству», которая, по мнению китайского доктора, являлась серьезным душевным недугом.

Рецепт из Китая стал последней жемчужиной редкой коллекции, которую утративший к ней всякий интерес собиратель отдал какому-то музею, где она благополучно и пропала.

В конце XIX века в Петербурге появилась мода украшать свои гостиные всевозможными музейными редкостями. В столице постоянно проводились аукционы, все время продавались какие-то раритеты. Каждый внезапно разбогатевший купчик стремился приобрести что-нибудь эдакое, дабы прихвастнуть перед гостями.

Потому ничего не было удивительного в том, что увлекшийся древностями купец Елизаров приобрел, будучи в заграничном вояже… настоящую египетскую мумию. Как ни убеждали его в том, что на всех покойниках из страны пирамид лежит проклятие и связываться с ними не стоит, купец был непреклонен. «Желаю, — говорил он, — гостей своих удивить да напугать».

Уже возвращаясь в Россию, купец в первый раз призадумался над тем, что ему сказали про «древность египетскую». Поезд, на котором он ехал, ломался через каждый час, а в конце концов сошел с рельсов, едва не погубив всех пассажиров. Пока в панике собирали вещи, искали экипаж, какие-то неизвестные воришки умыкнули почти весь багаж путешественника, оставив ему лишь мумию. С трудом добрались до гостиницы. Но и тут неприятности не перестали преследовать купца: мало того что гостиница оказалась грязной и для жизни богатея непригодной, так и слуга Парамошка, прежде державший себя в строгости, перебрал с напитками в местном трактире. В пьяной потасовке его «изрядно повредили», так что передвигаться самостоятельно, а уж тем более за хозяином своим ухаживать он был совершенно не в состоянии.

Усталый и осунувшийся Елизаров с грехом пополам и с мумией, которую все-таки жалко было бросать, добрался до границы государства российского. И накрепко застрял на таможне. Дело в том, что таможенные чиновники, принимавшие груз, пришли в полное недоумение и растерянность. В списках тарифов о мумиях ничего не говорилось, а значит, и неизвестно было, какую пошлину взимать с ее владельца. Вовсе без пошлины, конечно, странный багаж пропустить было нельзя. Измученный купец попытался было выдать ее за своего давно усопшего родственника, которого он везет в родной земле упокоить. Но чиновники ему попались начитанные, про Египет слышавшие и мумию на картинках видевшие. Долго судили и рядили, с высшим начальством советовались, наконец вынесли вердикт: отнести мумию к разряду… консервов. Довольные тем, что сложная ситуация разрешилась, таможенники, недолго думая, приписали владельцу еще и крупный штраф — на «египетской консерве» не значился срок хранения.

Думая, что на этом его неприятности закончились, Елизаров вернулся домой и с ужасом узнал, что стараниями «преданного» управляющего он поставлен на грань разорения. Тут он окончательно уверовал в «сказки» о проклятии египетском и поспешил от мумии избавиться, выставив ее на аукцион. Цену ей назначил смехотворную — меньше чем за какую-нибудь плохонькую бронзовую статуэтку. Однако и по дешевке брать египетского покойника никто не захотел. Так бы и лежала мумия в здании, где проводился аукцион, если бы спустя несколько дней там не приключился пожар. Много добра сгорело, картин, ценностей, а вместе с ними сгинула и мумия — к большой радости купца, у которого с этого дня все дела на лад пошли.

Петербург начала XX века славился среди иностранных артистов невероятным количеством богатых и щедрых «ценителей высокого искусства». Многие зарубежные звезды оперы и балета с удовольствием отправлялись на гастроли в страну, где благодарные поклонники подносили своим кумирам изысканные ювелирные украшения, шубы из ценного меха, инкрустированные гарнитуры и прочие роскошные презенты.

Очаровательной певице Кристине Нельсон, например, питерские обожатели преподнесли в драгоценном ларце удивительный наряд Маргариты, расшитый жемчугом и бриллиантами, а артистке Лине Кавальери подарили шикарное рубиновое ожерелье, оцененное в 60 тысяч рублей. В Милане известным итальянским певцом Мазини был даже создан специальный музей подношений, где самое почетное место занимали дары из России, преимущественно из Санкт-Петербурга и Москвы. Там находились три шубы из собольего меха, подарок питерских меломанов, по 7 тысяч рублей каждая, драгоценный зонтик с ручкой из золота, отделанной яхонтами и рубинами, на которой был изображен сам великий Мазини в костюме капуцина из спектакля «Фаворитка». А на шелковой материи этого зонтика знаменитыми художниками акварелью были написаны сцены, иллюстрирующие спектакль.