Неизвестные байки старого Петербурга
Шрифт:
Впрочем, к тому времени дачники повсеместно начали применять меры по обеспечению собственной безопасности: высылали дозоры на подъездные дороги и, заметив людей с подозрительно большим ящиком и треногой, «убедительно» разворачивали их восвояси. Постепенно фотоохота на людей сошла на нет, слишком уж опасной стала эта профессия.
Как-то более ста лет назад одна питерская великосветская дама, находившаяся под сильным впечатлением от увиденного ею во время путешествия по Италии шумного и красочного венецианского карнавала, задумала устроить нечто подобное и в Северной Венеции. Благо места и воды для этого всегда было предостаточно. Баронесса Мейендорф не раз занималась организацией благотворительных гуляний и посему нисколько не сомневалась в успехе мероприятия.
Для проведения праздника выбрали чудесное место на стрелке Елагина острова. Запланировали сногсшибательную развлекательную программу. Весь город пестрел афишами с анонсами, а профессиональные зазывалы, не скупясь на эпитеты, возвещали о поражающем воображение венецианском фейерверке, факельном шествии, катании на гондолах и потрясающей парковой иллюминации. Но гвоздем праздничного действа обещала стать «цветочная баталия», во время которой публика делится на два воюющих лагеря и участники игры, как снежками, закидывают друг друга растительностью.
Устроить подобный аттракцион в Петербурге было делом трудным и дорогим. Но, как по заказу, в эти дни в Таврическом дворце заканчивала свою работу двухнедельная выставка цветоводства. Как писали газеты, «лучшего способа ее утилизации было не найти». Вокруг грядущего мероприятия поднялся невиданный ажиотаж, недешевые билеты на будущий праздник раскупались с боем. Город с нетерпением ждал заветного вечера. Когда же 8 мая 1899 года он наконец наступил, то на деле все сложилось далеко не лучшим образом.
На подъездных парковых дорогах застряли более трех тысяч экипажей, многие из них, так и не добравшись к десяти вечера до места, вернулись восвояси. А те, кому «посчастливилось» проникнуть на праздник, были глубоко разочарованы. «Невероятная иллюминация» состояла из небольшого числа разноцветных фонариков, которые после захода солнца, как ни силились, не смогли осветить фиесту. Тщедушного фейерверка многие просто не заметили. «Удивительные гондолы» оказались грязными лодками с привязанными к носу палками, на одну из которых «гондольер» в картузе прикрепил объявление: «Се гондола, а не ялик». «Факельцуг», то есть шествие, представляло группу из шести человек, одетых в белые балахоны и держащих по одному бенгальскому огню. Цены на спиртное и на чай также серьезно огорчали. Праздничная атмосфера окончательно накалилась, когда обнаружилось, что дармовые цветы продавались по 50 копеек за штуку, а швыряться полтинниками отваживались немногие.
Впрочем, искушенные горожане предполагали, что примерно так оно и случится. Поэтому многие заранее запаслись можжевеловыми ветками и не замедлили начать долгожданную битву, быстро переросшую в изрядную потасовку, из которой люди выбирались сильно побитыми и поцарапанными. К тому же, на следующий день выяснилось, что в Средней Невке во время праздника утонули три человека, которые пытались бесплатно проникнуть на праздник вплавь.
В итоге городские власти мягко порекомендовали баронессе в следующий раз, когда ей захочется посмотреть венецианский карнавал, отправляться в Италию и не волновать горожан — не для них эта забава.
Брачные маневры
Сотню лет назад в большой чести была профессия каллиграфа. Годами люди этой профессии оттачивали свое мастерство — умение писать как угодно и на чем угодно. Работа эта требовала большого упорства и самоотречения. От таких трудов в голове мастеров пера явно что-то менялось, потому даже любовь, вспыхнувшая в этом цеху, была особенной, каллиграфической.
Работал на петербургском почтамте некий каллиграф Алексей, и воспылал он любовью к своей московской коллеге Анастасии. Красавцем он не был, да и богачом себя при всем желании назвать не мог. Размышляя о том, как бы поразить ее воображение, придумал использовать свои знания и умения, написав любовное послание на кружке бумаги размером с пятак. На этот клочок уместил он ровно 320 слов самых пылких признаний и предложение руки и сердца. Отправил и стал с нетерпением ждать ответа. Какое же было его удивление, когда спустя несколько дней он получил в конверте ответ: 400 слов категорического отказа на вдвое меньшем кружке бумаги.
Что делать? Мало того что любовь снедала каллиграфа, так помимо этого была задета честь профессиональная. Прокорпев несколько дней, Алексей сотворил новое послание в 300 слов, но уже на кружке размером с гривенник. С трепетом он раскрыл ответное письмо и ужаснулся — те же 400 слов на копеечной крохе и не менее категоричное «нет».
В отчаянии молодой человек разломал свои перья и кистью написал огромными буквами на большом листе: «Я проиграл». Запечатал письмо в конверт и отправил возлюбленной Анастасии. Спустя несколько дней каллиграфу, который уже начал присматривать на Неве место, где было бы сподручнее сигануть с камнем на шее, пришло письмо. В нем девушка сообщала, что на самом деле она давно Алексея любит и с радостью станет его супругой.
Вскоре молодые сыграли свадьбу, а из своих писем устроили выставку. Падкие на подобные истории петербургские обыватели толпами ходили смотреть на диковинки. Молодожены между тем на вырученные от продажи билетов деньги смогли покрыть все свадебные расходы.
В 1899 году в Петербурге на благотворительном балу, устроенном Дворянским собранием, блестящий офицер русской армии штабс-капитан Чернецов познакомился с рыжеволосой красавицей, дочерью одного известного питерского коммерсанта.
Молодые люди полюбили друг друга, дело шло к свадьбе, как вдруг будущая невеста получила от анонимного «доброжелателя» письмо с красочным описанием любовных похождений своего жениха во времена «вольной» жизни. Родители девушки сочли его поведение оскорбительным для семьи, и отныне двери их дома были наглухо закрыты для Чернецова. О дальнейших отношениях с любимой девушкой не могло быть и речи. В отчаянии он подал прошение своему начальству разрешить отправиться волонтером в Южную Африку на недавно развернувшийся театр военных действий в Трансваале. К моменту получения официального разрешения на отъезд его личная жизнь опять неожиданно изменилась. Бывшая невеста упала к ногам родителей со словами, что любит Чернецова и предпочитает думать скорее об их будущем, чем о его прошлом, и просит вновь благословить на женитьбу. К сожалению, отказаться от отправки на англо-бурскую войну офицер уже не мог. Тогда его невеста дала обет, что в случае смерти любимого, в знак вечной верности, она отрежет свою роскошную рыжую косу и никогда не станет женой другого.
По окончании срока пребывания на войне Чернецов возвращался домой на корабле, делавшем остановку в Марселе. Сойдя прогуляться на берег, штабс-капитан на витрине одного куафёра увидел очень знакомую рыжую косу. Конечно, он был неприятно удивлен, но рассудил, что это простое совпадение, так как сам он жив, да и как могли локоны его невесты оказаться на юге Франции.
Прибыв в Петербург, он сразу отправился к любимой, где его ждало сильное потрясение. В доме родителей девушки он был встречен как привидение, поскольку несколько месяцев назад там получили известие о его гибели. Молодому человеку показали его же письмо, где говорилось, что это прощальное послание, написанное перед опасной операцией, и что если оно дошло по назначению, то, значит, его, Чернецова, уже нет в живых. С ужасом офицер вспомнил, что действительно он писал такое письмо, но, к счастью, из боя вернулся невредимым. А затерявшийся со временем конверт, видимо, кто-то нашел и по роковой ошибке отправил адресату. Получив страшную весть, убитая горем девушка сдержала обещание и остригла волосы, а после заболела серьезным душевным недугом. Болезнь прогрессировала, несчастная перестала узнавать близких. И даже появление «воскресшего» жениха никак на нее не подействовало.
Что же касается рыжей косы, то по тем временам она вполне могла попасть во Францию. Отрезав волосы, девушка отдала их прислуге, а та отнесла их на специальный пункт по приему волос. Торговля волосами в России тогда имела грандиозные размеры, только в Петербурге существовало несколько оптовых волосяных складов. Самыми ценными считались как раз рыжие волосы, их обрабатывали и отправляли на продажу в Европу.
Сотню лет назад один петербургский студент влюбился в слушательницу курсов повивального института. Чувства юноши были так сильны, что он и дня не мог провести в разлуке с милой сердцу Оленькой. Он и на занятия к ней приходил, и у дверей дома каждый день дожидался. Однако три раза в неделю обожаемая курсистка дежурила в клинике, куда молодого человека никак пускать не хотели из-за специфичности акушерской работы.