Чтение онлайн

– Это не мешает им быть хорошими солдатами, подполковник. Завтра вы убедитесь.

Гудериан прислушался. В лесу было очень тихо, только звуки оркестра доносились из-за реки. Отчетливее всего раздавались удары в барабан: бум-бум, бум-бум!

– Они слышат эту музыку в последний раз, Либенштейн. Такова жизнь, мой дорогой. Человеку не дано видеть даже на день вперед.

– Для военного человека так лучше. Меньше переживаний.

– Для солдат, но не для нас, Либенштейн.
– Генерал сорвал с ветки лист, посмотрел и, взявшись за края костистыми крепкими пальцами, потянул его. Тонкая зеленая ткань мягко расползлась.
– Все живое удивительно хрупко, - сказал он, отбрасывая лист в сторону.
– Вы вспомнили Францию, Либенштейн? Завтра действительно знаменательный день. В 1812 году Наполеон в этот же день начал свой великий поход в Россию.

Подполковник пристально посмотрел Гудериану в лицо.

– Я не хотел говорить об этом, мой генерал.

– Почему?

– Хотя бы потому, что ровно три года спустя, 22 июня 1815 года император Бонапарт отрекся от престола.

У Гудериана дрогнули старческие дряблые веки.

– Колесо вертится, - тихо ответил он.

Слова Либенштейна вселили тревогу. Снова с перебоями, неровно застучало сердце. Не отрываясь от бинокля, смотрел генерал за реку, на пустынную крепость. Брест - это только начало. А потом сотни и сотни километров пространства, огромная и непонятная страна...

Далеко за лесом загудели моторы. Низкие тяжелые звуки грозно плыли в воздухе, и казалось, что от них, а не от ветра мелко трепещет листва.

– Танки выдвигаются на исходный рубеж, - сказал Либенштейн.

– Слишком много шуму, - поморщился Гудериан.

Он первым спустился на землю, снял двумя пальцами паутину, прилипшую к рукаву мундира, и пошел к машине.

Всю обратную дорогу молчали. Навстречу им по шоссе двигалась вереница грузовиков с мотопехотой. Рослые парни сидели тесными рядами, громко кричали, смеялись. Между рядами виднелись трубы минометов и пулеметные стволы. Потом на большой скорости прошли танки, а за ними потянулись бесконечные колонны пехоты. Гудериан вглядывался в лица солдат, сам веселел от их беззаботной уверенности.

Возле штаба, выбравшись из автомобиля, сказал негромко:

– У истории богатый арсенал, подполковник. Она не повторяется, а прокладывает новые пути.

– История движется на штыках наших солдат, господин генерал, - ответил Либенштейн, захлопнув дверцу машины.

1

В воскресенье Антонина Николаевна спозаранку собралась на реку полоскать белье. Надела выцветшее ситцевое платье, повязала косынкой волосы. Мельком посмотрела в зеркало: то ли выспалась сегодня, то ли платьишко это шло ей - выглядела молодо. И худоба незаметна, и лицо свежее.

Отправились всей семьей. Антонина Николаевна и Григорий Дмитриевич несли плетеную корзину с бельем. Людмилка семенила рядом с отцом, обеими руками прижав к груди рубчатый валек. Славка держался позади с независимым видом. Шел сам по себе, а не с папой и мамой. Он неизвестно когда - и дней-то жарких еще не было - умудрился загореть до черноты, на острых плечах лохматилась облезающая кожа.

На Славке и майка, и вельветовые короткие штаны до колен, и тюбетейка - все старое, вылинявшее и застиранное. Такая уж у него судьба донашивать одежду старшего брата.

– Не балуем мы его, - сказал, покосившись, Григорий Дмитриевич. Купила бы ему пару рубашек, что ли.

– А зачем? По деревьям лазить да на траве валяться? Ты его спроси - он и не хочет новых.

– Ну, брюки длинные дай. Неудобно этак: парень почти с меня ростом.

– Лето пробегает. А твой рост не показатель, не такой уж ты великан...

Григорий Дмитриевич хмыкнул, расправил широкие, вислые плечи, чтобы казаться солидней. Был он не выше своей жены и не любил, если ему напоминали об этом.

Утро выдалось нежаркое. Когда солнце исчезало за облаками, становилось даже прохладно. Чуть заметно пахло в воздухе липой: по верхушкам, куда больше падало теплых лучей, липы уже зацветали, а в гущине, в тени, еще ждали своего часа нераспустившиеся тугие бутоны. Тополиный пух белой порошей покрыл дорогу, забил колеи, косыми сугробиками накопился возле заборов.

– Пап, это летний снег, да?
– приставала к отцу Людмилка.

Городок наполнялся воскресным шумом: скрипя колесами, тянулись к базару подводы, перекликались хозяйки, спешившие на базар пораньше, чтобы взять мясо получше и молоко посвежее. Григорий Дмитриевич то и дело приподнимал фуражку, здороваясь.

Антонина Николаевна не торопилась, шла степенно. Приятно было показаться на людях вот так, всей семьей, с детьми, с мужем.

С главной улицы можно было свернуть на тропинку вдоль оврага, но Антонина Николаевна решила дойти до переулка, убегавшего вниз, к речке. Не свернула - и пожалела. Навстречу шла Ольга Дьяконская, шла быстро, ни на кого не глядя, чуть откинув назад голову с тяжелым венцом толстых кос.

Увидев Булгаковых, Ольга остановилась, будто запнулась, сделала неуверенный шаг к ним. Краска разом залила лицо, выступила на шее, в вырезе белого платья. Часто подрагивали ресницы, такие неестественно густые и пушистые, что невольно бросались в глаза.

– Здравствуйте, - тихо сказала она, глядя на ноги Антонины Николаевны.

– Здравствуй, дорогая, - кивнула Булгакова, не выпуская из рук корзинку.

Поздоровались и замолчали. Сделалось так неловко, что Григорий Дмитриевич поспешил спросить:

– Виктор уехал?

– Давно. Наверно, уже до места добрался.

Краска медленно сходила с лица Ольги. Она оправилась от смущения и теперь прямо смотрела на Антонину Николаевну большими блестящими глазами. Казалось девушка хочет сказать что-то и не может решиться.

Только сейчас заметила Антонина Николаевна коричневые пятна на лице Дьяконской: будто большие бледные веснушки неровно растеклись по ее щекам. Взгляд разом охватил располневший стан, туго обтянутый платьем живот:

"Неужели? Сколько же месяцев?
– с ужасом думала она, чувствуя, как слабеют ноги.
– Неужели Игорь?"

– Маме, маме привет, - бормотала Антонина Николаевна, пятясь от Ольги и не замечая недоумевающего взгляда мужа.

Тянула корзину, увлекая за собой Григория Дмитриевича, торопилась скорей за угол.

– Красивая девушка, - сказал Булгаков.
– Очень красивая. С такой нетрудно голову потерять.

– Беременная она!

– Невероятно! Может быть, ты ошиблась?

– Какая тут ошибка... На пятом месяце. С февраля, понимаешь?

– Тише, Тоня, не шуми, пожалуйста. Люди вокруг...

– Все равно узнают... О, господи!
– простонала она.
– За что мне наказание такое!

– Ладно, Тонечка, ладно. Ну, узнают и узнают. Теперь уже ничего не изменишь. Хорошо хоть, что девушка видная, не замухрышка...