Чтение онлайн

За Ворсклой тянулись выкошенные луга, мокрые и унылые. Неярко зеленела озимь. Слева клином подходил к реке лесной массив. Над горизонтом, в той стороне, где раздавалась стрельба, ветер гнал клубы дыма; они истаивали, смешивались с облаками.

Из машины вылез командир боевого участка — полковник с измятым и недовольным лицом. Он придержал дверцу, ожидая, пока выйдет приехавший вместе с ним член Военного Совета, дивизионный комиссар по званию.

До вчерашнего дня полковник работал в штабе фронта, занимался привычным ему делом и теперь вовсе не радовался новому назначению. Нынче с раннего утра он ездил вместе с комиссаром по харьковским заводам. Член Военного Совета договаривался о переброске на боевой участок ополченцев, указывал, распоряжался, решал на месте десятки больших и малых вопросов. То, что сделали они за день вдвоем, сам полковник не сделал бы и за месяц.

Член Военного Совета подошел ближе к дороге. Он невысок ростом, коренаст. Китель будто отлит по его плотной фигуре. Под широким козырьком новой фуражки блестят живые цепко схватывающие глаза. Он находился в том возрасте, когда мужчину уже нельзя назвать молодым, но и считать пожилым еще рано. На энергичном подвижном лице почти не было заметно морщин, зато волосы на висках совсем седые.

Полковник, догнав члена Военного Совета, продолжил разговор, начатый в машине:

— Но танкового батальона мне не дали…

— Повторяю еще раз, танки пришлось переадресовать в Полтаву. Там кавалеристы задыхались без них.

— И у меня бой может начаться сегодня. Что я буду делать тут с этими ополченцами? Они даже винтовки держать не умеют.

— Научите. Харьков дал нам все, что мог. Продержитесь тут три дня, мы вам спасибо скажем.

— Три дня! — воскликнул полковник. — Этот сброд разбежится после первого снаряда.

— Как вы сказали? — круто, на каблуках повернулся член Военного Совета. — Понимаете, что вы сказали? Это — сброд? А сами вы кто такой?

— Я кадровый командир.

— А кому вы служите? Мне? Господу богу? Вы им служите, этим людям. Они вас и кормят, и поят, и сапоги вам шьют… Они добровольно воевать пошли. Доверяют вам над собой командовать. А вы говорите — сброд!.. Я вас не понимаю, полковник!

— Погорячился, простите.

Член Военного Совета внимательно посмотрел на полковника и отвернулся, ничего не сказав.

По дороге мимо них двигались съезжавшие с моста повозки. Усталые лошади с натугой тянули на подъем двуколки и зарядные ящики. В крестьянских телегах лежали раненые, накрытые шинелями. Некоторые сидели, свесив забинтованные ноги или прижимая к груди руки, запеленатые, как куклы. Много было повозок с домашним скарбом. Среди узлов забились поглубже молчаливые чумазые ребятишки. Женщины, помогая лошадям, плечами подталкивали сзади подводы. Ни шума, ни криков — люди утомились, свыклись с дальней дорогой.

В этом хаотичном на первый взгляд потоке опытный глаз мог различить определенный порядок. Повозки с одинаковыми грузами шли не вразброс, а кучно. Вот десятка полтора двуколок с патронами. Потом телеги с ранеными. Потом несколько походных кухонь — и снова двуколки.

Обозы тянулись долго. Полковнику надоело стоять на месте, он нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Хотел заговорить, но не решался. А член Военного Совета молча смотрел на людей, на ползущие мимо подводы и сосредоточенно думал о чем-то.

Вслед за обозами на западном берегу появилась колонна пехоты. Опередив ее, на мост въехал пожилой старшина с нашивками за сверхсрочную службу. Он сидел верхом на здоровом рыжем гунтере с куцым хвостом. Конь, привыкший возить тяжести, наверно, и не ощущал веса всадника, но по привычке медленно и грузно переставлял большие, как тумбы, наги, обросшие длинной шерстью.

Дивизионный комиссар крикнул, подзывая старшину. Тот слез с лошади, достал из кармана красную тряпицу, вытер большой пористый нос и, ведя коня в поводу, поднялся на взгорок.

— Какая часть? — спросил член Военного Совета.

— А вы кто будете? — прищурился старшина. Он, вероятно, считал, что имеет дело со штатским.

— Отвечай, когда спрашивают! — сказал полковник.

— Старшина прав, — возразил ему комиссар, доставая из нагрудного, кармана удостоверение. Черновод прочитал и от удивления даже выпустил из рук повод.

— Виноват! — вытянулся он. — Как это я вас не признал сразу! Я ведь вас в штабе армии видел.

— Тем лучше, значит, мы с вами старые знакомые. — Член Военного Совета коснулся плеча старшины. — Теперь без всяких опасений можете ответить на мой вопрос.

Черновод назвал номер полка.

— Откуда вы?

— От самого Бреста идем.

— Сколько у вас штыков?

— А это как считать, — прищурился Черновод. — Если по списку, то на нонешнее утро числилось шестьсот тридцать четыре бойца и командира, из них с легкими ранениями в строю девяносто два человека. А ежели по существу в корень смотреть — то две тысячи…

— Это как же понимать?

— Слышали небось — за одного битого трех небитых дают? А уж нас били, били по-всякому: и справа, и слева, и спереди, и сзади, и сверху, и снизу.

— А сдачи вы давали?

— В полную меру, — ответил старшина. — Как полагается, баш на баш. Даже иной раз по своей щедрости вперед выдаем.

— Значит, можно их бить? — спросил член Военного Совета, глядя не на Черновода, а на стоявшего у сосны полковника. — Можно, значит, их колотить?

— За милую душу. У ихней пехоты над нами никакого превосходства нету, хоть даже у них пулеметов и минометов больше. Пехота у них — одни слезы. В атаку она как идет? Сперва разбомбят все, расковыряют наши позиции. Потом артиллерией пригладят. Потом по этому месту танки прут. А уж за ними пехота ползет, подчищает остатки… Обидно, товарищ член Военного Совета. Не по-честному получается. Мы их голой рукой, а они нас — свинчаткой. Металлом воюют. Танк замучил. Бьем его, как комара, а он все лезет.

— Прямо-таки, как комара? — весело прервал комиссар разошедшегося старшину. — Вот у вас лично сколько на счету?

— У меня? — сразу сник голос Черновода. — Я по совести отвечу. Мое дело такое — все больше в тылу. Но в один танк и я бутылку кидал. Только не знаю, с моей бутылки он загорелся или еще с чьей…

— Ну хорошо, старшина, — сказал комиссар. — А теперь разыщите командира полка и пришлите его ко мне.

Черновод убежал, оставив лошадь на попечение красноармейца. Видно, на своих ногах управлялся быстрее.

Член Военного Совета смотрел на двигавшуюся мимо колонну. Красноармейцы шли размеренным шагом, привычно и неторопливо. Выгоревшие гимнастерки, засаленные пилотки, черные, прокаленные солнцем лица. Обувь разнокалиберная: сапоги и русские и немецкие, с широкими раструбами голенищ, и ботинки с обмотками, и даже гражданские штиблеты. Некоторые бойцы курили на ходу. Многие, кроме винтовок, несли еще и немецкие автоматы. Затертые до блеска мешочки с гранатами оттягивали ремни.

Человеку, привыкшему любоваться строгими колоннами войск, может быть, неприятно было смотреть на шагающих вразнобой красноармейцев, на ломаные шеренги. Но в этих нестройных рядах член Военного Совета искал и находил признаки особого фронтового порядка, присущего тем воинским частям, которые много раз вступали в бой и готовы в любую минуту быстро и привычно развернуться цепью, огнем встретить врага. Член Военного Совета отмечал разумную целесообразность построения колонны: следом за каждой ротой ехали повозки с пулеметами и боеприпасами. За головными подразделениями прошла батарея — сытые, крепкие кони легко вынесли на взгорок орудия.