Неизвестный Есенин
Шрифт:
Его появление вызвало немую сцену: студенты, только что хором говорившие, замолчали от неожиданности. Гольцшмидт молча стоял, держась за ручку двери, а Есенин тоже молча взял со стола недопитую бутылку и пустил ею под ноги пришедшего. Брызнули осколки. Футурист, ни слова не говоря, шагнул за порог и с такой силой «прикрыл» дверь, что дверную ручку унес с собой, а внутренняя медная пластинка со звоном упала на пол. Обалдевшим студентам Есенин только и сказал:
— Раз обещал, значит, буду.
Вечером Есенин с большим успехом выступал в студенческом клубе, а в театре вовсю бушевал скандал, публике возвращали деньги за проданные билеты, а «футурист жизни» еще днем покинул город.
А много лет спустя в расширенных мемуарах уже известный ученый Виктор Андроникович Мануйлов так опишет эти события:
«Есенину уже порядком надоели публичные выступления, но все же удалось уговорить его еще раз выступить в университете. В назначенный вечер самую большую аудиторию до отказа заполнили студенты и преподаватели. А Есенина не было. Как один из устроителей, я побежал за ним в гостиницу, благо она находилась неподалеку. Как ни в чем не бывало, вернувшись с дружеского обеда, Есенин крепко спал в своем номере. Разбудить его не было никакой возможности. Пришлось объявить собравшимся об отмене вечера из-за внезапной болезни поэта. Пошумели, поулыбались и разошлись».
Это тот самый вечер, который прошел с большим успехом и на котором Мануйлов присутствовал по личной записке Есенина.
«Как же так можно?» — спросит возмущенный читатель. Должно быть, можно. Так писались заказные мемуары и так покупались профессорские звания: несмотря на немалые литературоведческие заслуги Мануйлов все еще ходил в доцентах.
Подобная ложь распространялась и при жизни Есенина, поэт знал об этом. «Что я им сделал?» — спрашивал он друзей, но никогда не оправдывался. Это противоречило его принципам и его порядочности. Тем наглей и циничней становилась ложь. И ведь что странно: мало кто из мемуаристов действительно не любил поэта. Да тот же самый Виктор Андроникович 29 декабря 1925 г. сразу по получении известия о смерти Есенина записал в дневнике: «29-е несчастное для меня число. Сегодня в редакции «Молодой рабочий» узнал о самоубийстве Сергея Есенина. Целый день все не клеится, все думаю о нем». «О Ленине, говорят, так не жалели».
И хотя потом, через много лет, расширял и дополнял свой дневник, но этих слов не приводил никогда. А еще в дневнике есть такая запись:
«Некий литературный деятель, прочитав полученную телеграмму о смерти Есенина, разразился руганьюпо адресу босяка и хулигана… А на панихиде тот же деятель, который вчера ругался в редакции, теперь распространялся о трагедии поэта. Все эти самодовольные лицемеры, отворачивавшиеся от Сергея при жизни здесь, среди нас, в Баку, — теперь говорили о потере величайшего русского поэта (…) Слишком было тяжело, даже не от самой потери, а от всей этой гадости неудержимого словоблудия». А закончил он такой фразой: «Было жаль, что Сергей не может прийти сюда и запустить во всю эту публику увесистой бутылкой».
В этих словах неподдельные горечь и боль. Это крик его души.
«Любовь к Есенину сблизила нас с Петром Ивановичем (Чагиным), я бывал у него в редакции и дома, однажды даже вместе с Есениным. Чагин приглашал меня стать штатным сотрудником «Бакинского рабочего», но военная служба и занятия в университете не оставляли мне для этого времени».
Об этом свидетельствует и стихотворение, посвященное Есенину:
Есенин, здравствуй! Снова, снова Идущий впереди меня. Ты даришь солнечное слово. Российской удалью звеня!.. Ты знаешь сам — когда устанем От суеты в пустой борьбе, С какими жадными устами Идем за песнями к тебе. Будь навсегда благословенен За каждую твою строку. Тебя приветствует, Есенин, Наш вечно пламенный Баку.Виктор Андроникович, как многие молодые, служил двум богам: поэзии и революции. Как подающий надежды поэт, он не мог не любить Есенина, а как военный человек и член партии обязан был выполнять установки пролеткульта.
«Для пролеткультовцев многое неприемлемо в Есенине, но главное и основное (…) «есенинский патриотизм». Тут уж Есенин воистину не имеет себе подобных в современности. Как будто самые понятия «большевизма» и «патриотизма» не являются взаимно исключающими».
Так откровенно не заявлял никто. Опубликовано это не в мемуарах, а в «Сборнике статей «На путях искусства». Изд. Пролеткульт, Москва, 1926 г. В некрологе газеты «Бакинский рабочий» журналисты назовут Есенина своим сотрудником. В «Заре Востока» Есенина тоже по-настоящему любили и ценили, он даже собирался стать редактором литературного приложения к этой газете. В траурном объявлении газета, по словам Г. Леонидзе, тоже назвала поэта «сотрудником и товарищем».
Есенину не удалось главное, с чем он приехал на Кавказ: объединение писателей в содружество. Для политиков того периода это было неактуальным, готовились новые бои, новое наступление по всем фронтам. Готовилась революция в деревне, т. е. «раскрестьянивание», одно из самых чудовищных преступлений большевиков против своего народа…
Почему уничтожены есенинские музеи
Чтобы понять это, надо рассказать о человеке, который тесно связал свою судьбу с Есениным, хотя родился после его смерти, в 1928 году. Это Иван Андреевич Синеокий. Есенина прочитал только в 17 лет, а было это в 1945 году, и заболел Есениным на всю жизнь. Недолго прожил Синеокий, всего 51 год, но сделал то, чего до него не удалось сделать ни Софье Андреевне, ни читателям, ни почитателям поэта. Синеокий создал музей Есенина. Сначала в Ялте, потом в Омске, куда переехал и перевез все экспонаты, и одну комнату выделил под музей.
Рассказывает Валентина Евгеньевна Кузнецова: «Коллекция Синеокого — в духе старой культурно-просветительской традиции русских собирателей. Это и музей, и архив, и библиотека, своего рода Есенинская Академия, с удивительной полнотой вместившая разнообразнейшие свидетельства о жизни и деятельности: почти все прижизненные издания книг Сергея Есенина, все сборники стихов, все собрания его сочинений, огромное количество фотографий поэта и тех, кто попадал в поле общения с ним. Письма, рукописи, воспоминания видевших или слышавших выступления поэта, переписка с сестрой Есенина Шурой, сыном Константином, дочерью Татьяной Есениной, с современниками…
158 адресатов находилось в постоянной многолетней переписке с Иваном Андреевичем Синеоким в 1978 году. А контакты в музее и тысячи писем… И все их хранил и считал важным как доказательство народной любви к поэту и его поэзии.
Коллекция не была достоянием одного хозяина. К Синеокому обращались в письмах ученые-литературоведы, собиратели-есениноведы, историки, учителя, студенты, школьники. В архивы в то время попасть было не так-то легко, как и в Ленинскую библиотеку, а Синеокий отвечал всем. Отвечал обстоятельно, доказательно, обосновывая свои доводы ссылками на подлинные источники.
Квартира превратилась в музей, о котором прекрасно знали в городе. Письма доходили и без указания точного адреса».
Но вот… случилось то, что должно было случиться рано или поздно: Есенинский музей «открыли» сотрудники (тайные или явные) известных органов.
8 апреля 1968 г. музей посетила Августа Миклашевская и оставила в дар Синеокому свои фотографии с подписью: «За любовь к Есенину». В мае 1969 г. музей в Ялте посетила Анна Борисовна Никритина. В книге отзывов написала: «Я просто поражена, удивлена и даже потрясена Вашей любовью, Вашей замечательной редкой коллекцией». Следом с такой же восторженностью пишет Всеволод Рождественский, что слух о ялтинской коллекции есенинских материалов по Руси идет… «Ваше собрание уже приобретает характер музейной ценности и тем самым становится явлением общественной значимости».