Неизвестный Есенин
Шрифт:
Последние строки стиха свидетельствуют о новой перемене жизни: на тридцатом году ушел в монастырь, пять лет провел в келье.
Монастырь, как он пишет, был на 30-м году жизни, следовательно, здесь в монастырской келье уже советской Москвы посещал друга своей юности Николай Бухарин, один из вождей мировой революции. Здесь разгорались жаркие споры, бушевали страсти.
«Подолгу, иногда до рассвета, засиживался я в вашей келье и не раз, признаюсь, побаивался, как бы наши чекисты, коль они нагрянут к вам с очередным обыском и приглашением «на Лубянку», не застали бы вождя мировой революции в этом столь не подходящем для него обществе».
«Помните, как часто я беседовал с вами по душам, выбалтывая вам такие вещи, о которых никогда не решился бы, да и сейчас не решусь, сказать ни одного слова никому на свете».
Из письма узнаем, что пути их разошлись навсегда, что Британ «отъявленный, никем не превзойденный «к-р» (контрреволюционер), и что, будучи членом Московского Совета, Британ написал Ленину «полное яду» послание. И Ленин, прочтя, сказал:
«Хороший он, по-видимому, человек, и жаль, что не наш. — Потом добавил: — И умный, очень умный, но дурак».
Так вот, в письме старому другу Бухарин, продолжая какие-то давние дисскуссии, не только по старой привычке иронизирует над «нашими делами и делишками, сообщая самые невероятные случаи из советской и партийной действительности, которые, к сожаления, не были анекдотами, хотя и звучали хуже «скверного анекдота». Он берет на себя смелость расставлять по ранжиру (а точнее — сводить к политическому нулю) ближайших соратников Ленина, взявшихся осуществлять власть в стране после смерти своего лидера. Картина у него, надо сказать, получилась прегрустная:
«Итак, мы — в пустыне и — без вождя!
Посудите сами…
Сталин — нуль и все спасение видит в одном (котором по счету?) миллионе трупов.
Каменев — нуль и поучает нас, как удобнее всего сидеть между двух стульев.
Крупская — нуль и просто — дура, которой мы, для очередного удовольствия «низов» и для пущего бума да шума разрешили геростратничать, сжигая библиотеки и упраздняя школы, будто бы по завету Ильича: на мертвых все валить можно, ибо они, как известно, сраму не имут…
Зиновьев… О нем разрешите не говорить, дабы не испачкать о него даже матерное слово.
Рыков — нуль и даже разучился острить (единственная его способность, будь он трезв или пьян), к бесконечному удовольствию Луначарского, которого он прозвал Луна-паркским и Лупанарским, а вместо наркома совершенно правильно величает наркомиком.
Дзержинский — нуль, если, разумеется, дело не касается Г.П.У., в филиалы коего он превращает все решительно ведомства, куда мы его ни посылали.
Я? Ах, голубчик, и я — тоже нуль, если свести с трибуны или кафедры или вытянуть из-за письменного стола да приставить к «делу»: отлично зная себе цену, я поэтому сроду никаких должностей не занимал, тем более, что при моих спартанских вкусах — наклонностей к воровству не имею.
Знаю, вы ждете моего слова о Троцком. Но он всегда был политическим нулем, правда, большим нулем, и останется им до конца своих дней, даже если судьба все-таки сделает из него коммунистического диктатора».
Дав такую уничтожающую характеристику тем членам правительства, кто претендовал на освободившееся ленинское место, Бухарин пытается разобраться, как и почему так скоро произошли изменения в самой партии, почему «от партии пахнет «жареным» и почему деградировали революционеры ленинской гвардии, «которые еще недавно жертвовали собой, жили аскетами, не хуже «подвижников церкви», вдруг полюбили особняки, собственные поезда, шампанское, кокоток, да которые подороже, из балета, а их жены — бриллианты в орех, альфонсов и, конечно, десяток новых платьев», пытается понять «закон, превращающий революционных подвижников в обывателей, приспособленцев и хапуг».
И трудно сказать, спорит ли Бухарин с прежним единомышленником или выражает собственные чувства, поскольку нынешняя обстановка весьма удручает: «Как хорошо, что вас здесь нет! — восклицает Бухарин. — В эти дни никакое и ничье заступничество не спасло бы вас ни от Устюга и Нарыма, ни от более неприятного путешествия — «на луну». Паршивое времечко».
Но с грустью к Бухарину, как к одному из творцов «паршивого времечка» и всего того, что творилось в стране, не приходит раскаяние. Он с невероятным цинизмом и самолюбованием пишет не только о целях и задачах пришедшего к власти в России коммунистического «ордена», как сам он называет большевиков, но и о людоедских методах правления.
«На Россию, на Русь нам наплевать! — признается он. — Мы не оставили камня на камне от многовековой постройки «государства российского»: мы экспериментируем над живым, все еще, черт возьми, живым народным организмом, как первокурсник медик «работает» над трупом бродяги. Без малейшего сожаления и сострадания к тем, кто нужен в качестве удобрения коммунистической нивы для ее будущего урожая».
«Для меня современная Россия (…) это — случайная, временная территория, где пока находимся мы и наш Коминтерн, которому (это в скобках!) ваш глупый запад с его близорукими, безмозглыми правительствами деньги все-таки даст, ибо, как-никак, а социалисты скорее наши, чем ваши, даст, не понимая, что мы на эти самые фунты и франки зажжем Европу, проломим всем им приспособления для цилиндров».
«Нам нужны деньги — деньги, как можно больше денег! Для того, чтобы получить денежки, мы не только дважды обобрали (и еще двадцать два раза оберем!) девяносто процентов России, но распродадим ее оптом и в розницу!»
Были в письме и другие откровения, например по поводу концессионеров: «Мы заманиваем их капиталы и… душим!» В заключительной части письма его автор издевательски жестко пишет о гибели России и цинично высказывает истины «большевистского Корана»: «Во имя мировой революции все дозволено и оправдано».
«Что для меня революция — все, и, потребуй она от меня жизни моей любимой жены, я спокойненько утоплю ее в умывальном ведре — медленно и мучительно».
О том, почему Илья Алексеевич Британ решился опубликовать адресованное ему частное послание, объясняет в предисловии А. Рубинштейн: «Британу было неудобно сказать правду, то есть признать, что письмо принадлежит перу Бухарина, главному редактору «Правды», автору различных советских законодательных документов. Заявить об этом было неудобно, а с другой стороны, он считал, что письмо это достойно публикации.