Чтение онлайн

Однако, поскольку его войска терпели горькие поражения, передышка была тактически полезна Мао, поэтому он послал вместе с Кимом в Москву своего руководителя Маньчжурии, дабы проконсультироваться со Сталиным и добиться еще нескольких военных заводов. После встречи Сталин послал Мао телеграмму; назвал Кима сатрапом Мао, чтобы успокоить того, поскольку опять отказал ему в строительстве военных заводов. Поговорив «с вашими представителями из Маньчжурии и Кореи» (sic!), сообщал Сталин Мао, он понял, что «перемирие сейчас целесообразно». Это вовсе не означало, что Сталин хотел остановить войну. Он хотел, чтобы солдаты Мао нанесли как можно больше вреда Соединенным Штатам, но понимал, что участие в переговорах может быть выгодным, и, возможно, проявление интереса к миру поможет приукрасить образ коммунистов. Между тем 10 июля 1951 года в Корее начались переговоры о прекращении огня между представителями войск ООН и китайско-корейских армий.

Большинство пунктов согласовали довольно быстро, но один пункт — репатриацию военнопленных — Мао и Сталин превратили в камень преткновения. Америка хотела добровольной «непринудительной» репатриации; Мао настаивал на полномасштабной. Войска ООН удерживали 20 тысяч китайцев, главным образом бывших солдат националистов, большинство которых не желало возвращаться в коммунистический Китай. Памятуя о возвращении военнопленных Сталину в конце Второй мировой войны — многих на верную смерть, Америка отвергла недобровольную репатриацию как по общечеловеческим, так и по политическим причинам. Мао приказал своим переговорщикам твердо держаться курса: «Ни один человек не должен улизнуть!» Пугающее заклинание Мао продлило войну на полтора года, в течение которых погибли сотни тысяч китайцев и еще больше корейцев. Ким жаждал уступить и доказывал, что «нет смысла продолжать военные действия» ради возвращения «политически неблагонадежных» бывших националистов. Но Мао и слушать об этом не хотел. Мао дела не было до военнопленных. Ему необходим был предлог для продолжения войны, чтобы добиться от Сталина еще большего.

К началу 1952 года Ким уже и не надеялся закончить войну. 14 июля 1952 года он послал Мао телеграмму с просьбой пойти на компромисс. Американские бомбардировки превращали его страну в груду камней. «Там уже нечего бомбить», — заметил помощник госсекретаря США Дин Раск. Население находилось на критической грани выживания, примерно треть взрослых мужчин была убита.

Мао осадил Кима хладнокровной ответной телеграммой: «Отклонить предложение — значит привести лишь к одному пагубному последствию — дальнейшим жертвам для корейского народа и китайских народных добровольцев. Однако…» И далее Мао перечислил «преимущества» этих дальнейших жертв, такие как «страдающие закаляются и приобретают опыт в борьбе с американским империализмом». В конце он пригрозил, что доложит Сталину, а получив ответ, вновь свяжется с Кимом.

Не ожидая, пока Мао передаст ему мнение Сталина, Ким ответил сразу, признав, что Мао, конечно, «прав» и что он, Ким, полон решимости продолжать войну. Одновременно Ким послал телеграмму Сталину, трогательно пытаясь объяснить свои колебания.

17 июля Сталин телеграфом сообщил Мао свой приговор: «Мы считаем Вашу позицию в переговорах по заключению перемирия абсолютно правильной. Сегодня мы получили доклад из Пхеньяна о том, что товарищ Ким Ир Сен также согласен с Вашей позицией».

Ким обезумел, но был бессилен остановить войну в собственной стране. Более того, он чувствовал шаткость своего положения. Зловещий разговор между Сталиным и Чжоу Эньлаем месяц спустя доказывает, что у Кима была причина опасаться за свою судьбу. После того как Чжоу сказал, что Китай готовится к возможному ведению войны еще два или три года, Сталин спросил об отношении к этому корейских лидеров. Приводим протокол этой встречи (наши комментарии в скобках):

«Сталин говорит об американской тактике — напугать. Но они китайцев не запугали. Можно ли сказать, что они не запугали также и корейцев?

Чжоу Эньлай подтверждает, что в основном это сказать можно.

Сталин (с явным скептицизмом). Если это верно, то неплохо.

Чжоу Эньлай (подхватывая скептицизм Сталина) добавляет, что корейцы несколько колеблются… У некоторой части корейских руководящих работников наблюдаются даже панические настроения.

Сталин упоминает, что ему об этих настроениях известно из телеграммы, которая была послана Ким Ир Сеном Мао Цзэдуну.

Чжоу Эньлай подтверждает это».

Паника Кима из-за Америки померкла перед страхом, который ему внушали Мао и Сталин. Под американскими бомбами могла погибнуть большая часть его народа, а Сталин и Мао могли свергнуть его (что Мао позже и замышлял) или того хуже.

К августу 1952 года Мао решил надавить на Сталина еще сильнее и заставить выполнить два своих главных требования: территории и военная промышленность. С этими просьбами он послал в Москву Чжоу. Чжоу сразу же заявил, что Мао оказал Сталину неоценимую услугу. На их первой встрече 20 августа он сказал Сталину, что Мао «считает продолжение войны выгодным для нас». «Мао Цзэдун прав, — ответил Сталин. — Эта война портит кровь американцам». Повторяя пренебрежительные слова Мао о жертвах с их собственной стороны, Сталин отпустил убийственное замечание: «Северокорейцы ничего не проиграли, кроме жертв». «Война в Корее показала слабость Америки, — сказал он Чжоу, а потом «пошутил»: — Главное вооружение американцев — это чулки, сигареты и прочие товары… Они хотят покорить весь мир, но не могут справиться с маленькой Кореей. Нет, американцы не умеют воевать… Американцы вообще не способны вести большую войну, особенно после корейской войны».

Именно благодаря Мао Сталин смог сделать этот вывод. Америка теряла больше самолетов, чем могла себе позволить в военном отношении, и больше людей, чем могло принять общество. Всего США потеряли в Корее более 3 тысяч самолетов и не смогли скомпенсировать потери достаточно быстро, чтобы обеспечить безопасное ведение войны на два фронта в Азии и в Европе. К тому Же США потеряли погибшими около 37 тысяч человек.

Хотя потери американцев не шли ни в какое сравнение с китайскими, демократическая Америка не желала соревноваться с тоталитарным Китаем, когда речь шла о солдатах, возвращавшихся домой в похоронных мешках. Когда Америка вступила в президентскую кампанию 1952 года, за продолжение войны выступало лишь около 33 процентов американцев. Республиканский кандидат Дуайт Д. Эйзенхауэр выдвинул лозунг «Я пойду в Корею», истолкованный многими как желание закончить войну.

Роль Китая в борьбе с США неизмеримо усилила его позиции, и Чжоу потребовал у Хозяина ни много ни мало как 147 крупных предприятий военного характера, завершенных не позже чем через пять лет, включая заводы по производству военных самолетов и кораблей, мощностью на выпуск тысячи легких танков в год, и один завод по производству средних танков.

Сталин уклонился от прямого ответа, прибегнув к банальным фразам («Китай должен быть хорошо вооружен, особенно боевыми самолетами и военными кораблями»; «Китай должен превратиться в арсенал»), но список Чжоу так и не подписал.

Оставался еще вопрос о территориях. Мао запустил щупальца в полудюжину азиатских стран от Японии (японские коммунисты приезжали в Пекин весной 1950 года для координации своих вооруженных выступлений с корейской войной) до Филиппин (где США располагали стратегическими военными базами) и Малайи, где многочисленные повстанцы, в основном этнические китайцы, боролись с британским правлением. В Юго-Восточной Азии повстанческие войска коммунистов Бирмы продвигались к китайской границе, чтобы, как вьетнамская армия Хо Ши Мина, напрямую получать от Китая военную помощь в виде инструкторов и вооружения. Одним из предвестником бедствий был вскоре прибывший в Китай на обучение будущий лидер камбоджийских красных кхмеров Пол Пот.

В сентябре 1952 года Чжоу говорил со Сталиным о Юго-Восточной Азии так, словно ее судьба всецело решалась в Пекине и как будто китайская армия могла войти туда, если этого просто захочет Пекин. В записях о встрече 3 сентября 1952 года отмечено: «Чжоу говорит, что в отношениях со странами Юго-Восточной Азии Китай проводит политику мирного влияния без использования вооруженных сил. Он приводит пример Бирмы… То же самое в Тибете. Спрашивает, хорошая ли это стратегия». Чжоу отзывался о Бирме в том же ключе, что и о Тибете. Сталин ответил с иронией: «Тибет — часть Китая. В Тибете следует развернуть китайские войска. Что касается Бирмы, вы должны действовать с осторожностью». Правда, Сталин тут же подтвердил, что Бирма принадлежит Мао: «Хорошо, если бы в Бирме было прокитайское правительство». (Сталин тщательно следил за Бирмой через своего посла, давнишнего связного в Яньане, Владимирова.)

Теперь Мао планировал организовать региональный конгломерат, используя Мирный конгресс Азиатско-Тихоокеанского региона, который должен был собраться в Пекине. Этот вопрос стоял на повестке дня переговоров Чжоу со Сталиным. От Сталина ждали, что он признает «главную роль» Китая. Его недовольство стало ясным из следующего: Чжоу спросил, «какие конкретные меры» предпримет русская делегация, и это было завуалированным преложением Сталину подтвердить, что русские не станут перехватывать лидерство. Сталин с сарказмом ответил одним словом: «Мир».