Чтение онлайн

Осада Чанша, разумеется, попала на первые полосы всех газет, и Мао в очередной раз упрочил свою репутацию. В день начала осады, 23 августа 1930 года, он провозгласил Всекитайский революционный комитет, как орган, в подчинении которого должны находиться все коммунистические армии, правительства и партийные отделения, а себя назначил председателем этого комитета. Мао позаботился о том, чтобы известить о провозглашении комитета всю прессу.

За два месяца до того, 25 июня, Мао уже выпустил два пресс-релиза, где огласил свою новую должность. Ни одна газета их не опубликовала, а реакцией Шанхая было назначение на должность председателя номинального генерального секретаря ЦК КПК Сян Чжунфа. Теперь же Мао снова занялся самозванством, через голову Сян Чжунфа и вопреки решению Шанхая.

И опять он не понес за это никакого наказания. Новой советской республике, которую Москва решила учредить в Китае, требовались жадные до власти лидеры, а Мао был самым жадным из всех. 20 сентября он был восстановлен в своей должности кандидата в члены Политбюро, что открыло ему дорогу к занятию высших постов в будущей коммунистической республике. Москва отказалась от идеи провозглашения такой республики в Ухане и приказала, чтобы она была провозглашена на «самой большой уверенно контролируемой Красной армией территории» — то есть в коммунистической Цзянси [13] .

Вина за поражение и тяжелые потери, понесенные в ходе осады Чанша, была возложена на импульсивного Ли Лисаня. Он заявил русским, что послать войска на помощь китайским красным силам — их «интернациональный долг». Во время прошлогоднего вторжения русских в Маньчжурию он охотно призывал китайских красных «защищать Советский Союз с оружием в руках». Сейчас же он заявил, что пришло время Москве ответить взаимностью, чем рассердил Сталина, который решил, что Лисань хочет таким образом втянуть его в войну с Японией. Вдобавок гнев Сталина на Лисаня был вызван еще и тем, что последний утверждал, что аннексированная Советской Россией у Китая Внешняя Монголия должна стать частью советского Китая. 25 августа Коминтерн обвинил Лисаня во «враждебности к большевизму и враждебности к Коминтерну», и в октябре пришло письмо, вызывавшее его в Москву. Там Сталин сделал его козлом отпущения за все промахи и неоднократно призывал его к самокритике [14] . Так Лисань и вошел во все учебники как виновник всех потерь и неудач красных в начале 30-х годов. В списке тех потерь важнейшее место занимают потери, понесенные при осаде Чанша, которые на самом деле полностью на совести единолично принявшего решение об этой операции Мао.

Стремление Мао к власти принесло несчастье и его семье. В 1930 году, когда Мао осадил Чанша, его бывшая жена Кайхуэй с тремя сыновьями по-прежнему жила на окраине этого города. Ровно три года назад Мао бросил их, отправившись якобы на поднятие восстания «Осеннего урожая», а фактически — на захват своего первого вооруженного формирования. Не прошло и четырех месяцев, как у него уже была другая жена.

Хоть правителем Чанша и был ярый антикоммунист, генерал Хэ Цзянь, Кайхуэй не трогали, поскольку она сама коммунистической деятельностью не занималась. Даже после того, как Пэн Дэхуай взял Чанша и чуть не убил самого генерала, на судьбе Кайхуэй это не отразилось. Но когда вернулся сам Мао и подверг город длительной осаде, генерал не выдержал. Кайхуэй была арестована вместе со своим старшим сыном Аньином вдень, когда ему исполнилось восемь лет, 24 октября. Ей предложили свободу в обмен на публичное отречение от Мао и развод. Она отвергла это предложение, и хмурым утром 14 ноября 1930 года ее казнили. На следующий день хунаньская «Миньго жибао» вышла с заголовком «Вчера казнена жена Мао Цзэдуна — все аплодируют и кричат от восторга». Казнь была выражением враждебности не к самой Кайхуэй, а к Мао.

Когда Кайхуэй, в длинном синем халате, вывели во двор штаба армии, она не показала ни единого признака страха. Там стоял стол с кисточкой, красными чернилами и объявлением с ее именем. Задав женщине несколько вопросов, судья сделал на объявлении отметку кисточкой, обмакнув ее в красные чернила, и бросил его на пол. Это было равносильно подписанию смертного приговора. Двое палачей стащили с нее халат, который по традиции доставался им. Одному из них повезло — он нашел в кармане 2,5 юаня, завернутые в носовой платок.

Так она встретила смерть — зимним днем, в тонкой кофточке, в возрасте двадцати девяти лет. Когда ее должны были вести по улицам, связанную веревками, как всегда поступали с приговоренными к смерти, один из офицеров нанял для нее рикшу, а по обеим сторонам рядом с повозкой бежали солдаты. Место казни находилось за одними из городских ворот, среди могил других казненных, чьи тела некому оказалось забрать, чтобы похоронить. Расстреляв ее, солдаты расстрельной команды сняли с трупа башмаки и забросили их как можно дальше — по народным поверьям, иначе их стал бы преследовать дух убитой.

Стоило солдатам сесть обедать в казарме, как им сообщили, что Кайхуэй жива, и семерым из них пришлось вернуться и добить ее. В агонии пальцы женщины впились глубоко в землю.

Тело ее родственники забрали в свою деревню и похоронили на семейном кладбище. Мальчика же освободили, и в начале 1931 года брат Мао Цзэминь переправил всех троих детей в Шанхай, в тайный детский сад КПК.

Узнав о смерти Кайхуэй, Мао написал, якобы глубоко скорбя: «Смерть Кайхуэй не окупят и сотни моих смертей!» Часто, особенно ближе к старости, он вспоминал о ней как о «единственной любви всей его жизни». Он так и не узнал, что, как бы Кайхуэй ни любила его самого, она не могла принять ни его идеологии, ни творимых им убийств.

В те годы, когда Мао уже покинул ее, Кайхуэй написала восемь писем размышлений о своей любви к нему и о коммунизме, местами — всепрощающих, местами — укоризненных. Семь из них были обнаружены в 1982 году в трещинах в стенах, а восьмое — под балкой рядом с ее спальней во время ремонта в 1990 году. Она обернула письма в провощенную бумагу, чтобы уберечь от сырости. Мао их никогда не читал, и большая часть этих текстов до сих пор держится в тайне — настолько в тайне, что даже родственникам Мао разрешили увидеть не все.

Из этих текстов ясно, как тяжело Кайхуэй страдала от ухода Мао, каким жестоким ударом для нее было его бессердечие по отношению к ней и детям и как она полностью утратила веру в коммунизм.

Самая ранняя часть этих записей — стихотворение «Размышления», датируемое октябрем 1928 года. К тому моменту за год отсутствия Мао написал всего одно письмо, где упомянул, что у него болит нога. В июне, когда в те края, где находился Мао, отправился инспектор КПК, которого Кайхуэй выдавала за двоюродного брата, она передала через него мужу горшочек квашеной фасоли с красным перцем, любимое блюдо Мао. Но ответа не было. Холодным днем Кайхуэй скучала по Мао:

В следующем отрывке, написанном «двоюродному брату» в марте 1929 года, но помеченном «Не отправлено», раскрывается ее одиночество и потребность в поддержке.

«Я сжалась в комок в углу мира, мне страшно и одиноко. Я все время ищу опору. Ты занимаешь место в моем сердце, как и Жэньсю, находящийся здесь, — вы бок о бок стоите в сердце моем! Я часто молюсь: «Только бы эти люди не потерялись!» Кажется, я уже видела бога смерти — какое у него злое и жестокое лицо! Когда я говорю о смерти — я не боюсь ее, скорее, я ее приветствую. Но моя мать и мои дети — как мне их жаль! Мысли о них ранят меня и позавчера не давали мне спать всю ночь».