Чтение онлайн

Тот факт, что генералиссимус позволил Ху выйти сухим из воды после целого года невероятных поражений и неудач, исполненных по одному сценарию, многое говорит о стиле руководства и суждениях Чана. Он доверял людям, которых любил, и готов был поддерживать их, что бы ни случалось, часто из чисто сентиментальных побуждений. Чан был упрям и с трудом отказывался от своих ошибок и заблуждений. Чан даже позволял Ху забирать войска с других театров военных действий. Главный американский военный советник генерал-майор Дэвид Барр наблюдал, как Ху «убедил» Чана «усилить» подчиненный ему гарнизон в Сиане до такой степени, что потом это обернулось для националистов катастрофой на востоке Центрального Китая; понесенные там огромные потери стали прямым следствием такой передислокации войск на запад, где, согласно сообщениям Барра, они либо оказались бесполезными, либо погибли.

Когда Мао наконец покинул Особый район Яньаня и 23 марта 1948 года направился на восток от Желтой реки, на одну из опорных баз, то он сделал это демонстративно, на глазах у тысяч крестьян, которые провожали его на переправе. Мао публично пожал руки местным кадрам, прежде чем сесть в лодку. Эта демонстрация была устроена для того, чтобы показать всем, что его отъезд не есть паническое бегство. Тот факт, что в этом районе Китая господствовали красные, подтвердился всего лишь месяц спустя, когда Ху окончательно оставил Яньань. За прошедший год он потерял 100 тысяч солдат. Уход националистов из Яньаня был неожиданно упавшим с неба подарком для красных, но Мао вел себя весьма сдержанно, не проявляя бурных восторгов по этому поводу. Помощник Мао Ши Чжэ ожидал, что Мао примет самое живое участие в торжествах по такому случаю, и он «ждал, находясь поблизости… Но ничего не произошло». Мао, по-видимому, не желал привлекать внимание к Ху на случай, если того придется отстранить.

Ху продолжал одно за другим терпеть образцово-показательные, катастрофические поражения, потеряв в конце концов много сотен тысяч солдат и одну треть американского оружия, бывшего у националистов. Когда Чан выехал на Тайвань, Ху последовал за ним. Там ему немедленно были предъявлены обвинения в том, что из всех националистов он «нанес наибольший вред нашей армии и стране». Но расследование зашло в тупик, и обвинение рассыпалось из-за заступничества Чана. Более того, Чан поручил Ху возглавить диверсионные операции на континенте; все они закончились весьма печально. Ху умер на Тайване в 1962 году. Возможно, в последние годы Чан начал сомневаться и что-то подозревать. Начальник его охраны (а потом премьер-министр Тайваня) Хао Боцунь рассказывал нам, что Чан кривился от отвращения при одном упоминании о военной школе в Вампу, которая, как полагали, была его базой. В стенах этой академии воспитывались многие будущие «кроты» Мао.

«Кроты» Мао продолжали играть роковую роль в поражениях, которые терпел Чан на протяжении трех военных кампаний 1948–1949 годов, которые решили исход гражданской войны. Первая кампания развертывалась в Маньчжурии, где Чан поставил командующим генерала Вэй Лихуана. На этот раз не только подчиненные говорили Чану, что Вэй коммунистический шпион; Чан и сам подозревал в этом генерала. Но при всем том он все же назначил Вэя командовать пятисотпятидесятитысячными отборными силами на этом решающем театре войны в январе 1947 года.

Вэй подал просьбу о вступлении в КПК в 1938 году. В 1940 году Мао передал эту информацию в Москву, доложив русским, что КПК поручила Вэю не афишировать своей принадлежности к коммунистам, оставшись в рядах националистов. Похоже, что Вэй решился на предательство из неприязни к Чану за то, что тот не продвигал его по службе так высоко, как сам Вэй считал себя достойным. Своим закадычным друзьям Вэй говорил: «Я стою за коммунистов… Мне очень нравится Яньань… Давайте работать на коммунистов, чтобы свалить Чана».

О тайных связях Вэя Чану рассказывал один коммунист-перебежчик, и генералиссимус не стал назначать Вэя на высшие командные посты после 1945 года, несмотря на то что тот отлично проявил себя в Бирме в боях с японцами, где заслужил прозвище «Вэй — сто побед». Вэй был обижен настолько, что удалился в добровольное изгнание за границу.

Причиной вызова Вэя и назначения его на ответственнейший пост было лихорадочное стремление Чана угодить американцам, которые высоко ценили достижения Вэя в Бирме и считали его настоящим либералом. Тогдашний вице-консул США в Шэньяне Уильям Стокс говорил нам, что «Чан назначил Вэя в тщетной попытке получить больше американского снаряжения и денег, потому что американцы считали Вэя проверенным военачальником».

Когда Чан позвонил Вэю в Париж, генерал немедленно сообщил об этом в русское посольство в Париже и таким образом с первых минут координировал все свои действия с КПК. Прежде всего он перебросил все свои войска обратно в несколько крупных городов, позволив тем самым коммунистам без боя овладеть 90 процентами маньчжурской территории, а потом окружить эти города.

Мао желал, чтобы Вэй оставил все подчиненные ему войска в Маньчжурии, чтобы коммунисты смогли их там уничтожить. Поэтому Вэй все время игнорировал неоднократные приказы Чана отвести войска в Цзиньчжоу, самый южный железнодорожный узел Маньчжурии, чтобы затем полностью вывести их из Маньчжурии (такую же передислокацию предлагал американский военный советник генерал-майор Дэвид Барр). Вместо того чтобы отстранить Вэя от командования, Чан месяцами спорил с ним — до тех пор, пока коммунисты 15 октября не взяли Цзиньчжоу, окружив при этом сотни тысяч солдат националистов в Маньчжурии. После этого армии Мао осадили националистов в оставшихся под их контролем городах, а потом взяли их один за другим. С падением Шэньяна 2 ноября 1948 года вся Маньчжурия оказалась в руках Мао.

За действия в Маньчжурии Чан посадил Вэя под домашний арест, и ходили слухи, что строптивого генерала ожидает военно-полевой суд. Но Чан редко казнил и даже сажал в тюрьму высших командиров или высокопоставленных противников. Он позволил Вэю уехать, и тот, целый и невредимый, отбыл в Гонконг. Год спустя, через два дня после провозглашения коммунистического Китая, Вэй, виляя хвостом как преданная собака, послал Мао телеграмму: «Мудрое руководство… величественный триумф… великий вождь… радость, восторг и всемерная поддержка… Взлетев как птица в небо…» Однако Вэй цинично отклонил приглашение Мао приехать в континентальный Китай и попытался в 1951 году связаться с ЦРУ, чтобы Америка оказала ему поддержку в создании третьей силы. На континент он в конце концов вернулся в 1955 году.

Своему племяннику Мао рассказывал о Вэе, прибегая к довольно блеклым определениям: «Вэй Лихуан не возвращался до тех пор, пока не лопнул его бизнес в Гонконге. Такие люди, как Вэй Лихуан, достойны лишь презрения…» И Мао отчетливо продемонстрировал это презрение. Старые коммунисты, друзья Вэя, получили распоряжение не приглашать его на обеды, и это пренебрежительное отношение сохранялось до самой смерти Вэя в Пекине в 1960 году. Его помощь Мао замалчивается до сих пор, ибо военный гений его сильно потускнеет, если станет известно, что один из высших вражеских командиров буквально подставил под его удар свои силы, кстати лучшие войска Чана.

Мао ни разу не побывал в Маньчжурии за все время маньчжурской кампании. Он постоянно находился в своем штабе, в Сибайпо, в 240 километрах к юго-западу от Пекина. После того как в начале ноября 1948 года Маньчжурия пала, он приказал расположенной там армии под командованием Линь Бяо отойти на юг. Численность армии была теперь доведена до 1,3 миллиона человек. Ее задачей стало уничтожение шестисоттысячной армии националистов в Северном Китае. Командовал этой армией Фу Цзои, прославленный генерал, руководивший первыми победоносными сражениями с японскими марионетками в 1936 году. Столкновение Линя и Фу, так называемая Пекинско-тяньцзиньская операция, стала второй из трех ключевых кампаний, решивших исход гражданской войны.

В отличие от Вэя генерал Фу не был тайным коммунистическим агентом. Но он был окружен ими; собственной дочери генерала, члену КПК, партия поручила неотлучно находиться при отце и докладывать о каждом его шаге. Чаи смутно догадывался о происходящем, но не предпринял ничего, чтобы исправить положение.

В ноябре, еще до того, как Линь пошел из Маньчжурии на юг, Фу принял решение сдаться, не сказав об этом Чану. Фу потерял веру в режим Чана и решил попытаться спасти занятую им область от бессмысленных разрушений — не в последнюю очередь Пекин, культурную столицу нации, где был расположен его штаб. Он не стал сдаваться только потому, что не питал никаких иллюзий относительно коммунистов, которые, как он публично говорил в то время, принесут с собой «жестокость… террор и тиранию», и поэтому желание сдать город вызывало у него мучительное двойственное чувство. Фу разрывался на части. Видели, как он иногда бьет себя по лицу. Однажды он пытался покончить с собой.