Чтение онлайн

Террор работал и приносил плоды. В докладе, представленном Мао 9 февраля 1951 года, всего через несколько месяцев после начала кампании, говорилось, что «распространение провокационных слухов прекратилось, а общественный порядок стабилизировался». То, что правительство называло «слухами», было единственным способом, каким люди могли выражать свои истинные чувства. В одном случае какая-то, казалось бы, совершенно нелепая тревога вдруг распространялась не из деревни в деревню, а из одних провинций в другие: «Председатель Мао присылает в деревни своих людей, чтобы отрезать у мужчин яички и отдавать их в Советский Союз для производства атомной бомбы» (по-китайски «яичко» и «бомба» передаются одним словом дань). В некоторых случаях, когда вблизи деревни появлялись группы людей, весьма похожих на сборщиков налогов, как лесной пожар распространялся слух «Приехали срезать яйца!» — и вся деревня бросалась прятаться. Эта история есть отражение того факта, что Мао и без того наложил на крестьянство невыносимый налоговый гнет и многие крестьяне отчетливо догадывались, что продовольствие отправляют в Россию.

Эта кампания словно тяжелым колпаком накрыла общество, закупорив отдушины для выражения несогласия, но в первые годы в этой системе все же были трещины. Иногда жертвам удавалось прятаться. Одна мелкая землевладелица из Аньхоя умудрилась быть в бегах вместе с сыном в течение 636 дней. На них никто не донес, даже те люди, которых послали на их поимку. Когда беглецы вернулись в деревню, «подавляющее большинство жителей, особенно женщины… лили слезы жалости», вспоминал сын беглянки. Так как кампания к тому времени закончилась, и мать и сын уцелели.

Но контроль постепенно становился более жестким и всепроникающим. Вместе с ним наступала потеря свободы на всех фронтах: в словах, поступках, в работе и получении информации. Общенациональная система слежки, получившая название «Комитеты по поддержанию порядка», была организована на всех промышленных предприятиях, в деревнях и жилых кварталах. Членами этих комитетов стали общественники, очень активные, назойливые, шумные и сующие нос не в свое дело типы, ставшие теперь соучастниками репрессий режима. Комитеты следили за всеми — не только за политически подозрительными и за мелкими правонарушителями. Помимо всего прочего, режим пригвоздил каждого жителя Китая к фиксированному, не подлежащему смене месту работы и жительства. Это было сделано с помощью регистрационной системы (ху-гоу). Эта регистрация началась в июле 1951 года и вскоре обрела силу железного закона.

Тактику и стратегию «подавления контрреволюции» правительство использовало в борьбе с разного рода неполитическими нарушениями, такими как обычный бандитизм, разбой, убийства, грабежи, азартные игры, торговля наркотиками и проституция («освобожденные» проститутки были организованы в бригады подневольного ручного труда). Благодаря феноменальной организации и беспощадности эти акции имели чрезвычайный успех. К концу 1952 года торговля наркотиками практически была искоренена, точно так же как и бордели.

Мао постоянно повторял, что его убийства «были чрезвычайно необходимыми». «Но это средство обеспечивает усиление власти только при правильном применении».

За время правления Мао были казнены очень многие китайцы, но известно всего о двух иностранцах, разделивших их судьбу, — об одном итальянце, Антонио Риве, и об одном японце по имени Рюити Ямагути. Обвинение было нешуточным — подготовка убийства Мао выстрелом из миномета 1 октября 1950 года, во время национального праздника на площади Тяньаньмынь. Эти двое были арестованы за несколько дней до праздника вместе с несколькими другими иностранцами. Десять месяцев спустя, 17 августа 1951 года, этих двоих провезли по улицам Пекина в открытых джипах и публично расстреляли недалеко от Небесного Моста. На следующий день сообщение о казни появилось в «Жэньминь жибао» под заголовком: «Дело американских шпионов, замышлявших вооруженный мятеж». В статье содержались намеки на то, что покушение было организовано помощником американского военного атташе полковником Дэвидом Барреттом.

Для каждого, а тем более для иностранца, совершить покушение на Мао в такой день, как национальный праздник, когда усилены все меры безопасности, в толпе из сотен тысяч хорошо организованных и бдительных китайцев, не говоря о 10 тысячах милиционеров и 10 тысячах солдат, было абсолютно невыполнимой задачей. Кроме того, Дэвид Барретт, предполагаемый организатор покушения, покинул Китай за много месяцев до 1 октября 1950 года. Два десятилетия спустя Чжоу Эньлай извинился весьма своеобразным способом за прежнее обвинение, пригласив Барретта вернуться в Китай. Это было косвенным признанием того, что обвинение было сфабрикованным.

Увязывание покушения с именем Барретта позволило возбудить в стране антиамериканские настроения, которые до этого были не так сильны, как того хотелось бы властям. Дутое обвинение использовалось также для того, чтобы очернить другую главную мишень Мао — Римско-католическую церковь, один из ведущих иностранных представителей которой, итальянец Монсиньор, также был арестован. В то время в Китае насчитывалось 3,3 миллиона католиков. Мао очень интересовался Ватиканом, особенно его способностью добиваться преданности, невзирая на государственные границы, а итальянские гости Мао неоднократно отмечали, что их засыпали вопросами о природе папской власти. Цепкость и эффективность католической организации лишали покоя режим, который использовал мнимое покушение для того, чтобы отнять у католической церкви ее учреждения, включая школы, больницы и детские приюты. В ходе оглушительной кампании клеветы католические священники и монахини были обвинены во множестве гнусных действий — от обычных убийств и каннибализма до медицинских опытов на детях. Сотни китайских католиков были казнены, а иностранные священники подвергались физическому насилию.

В целом религиозные и квазирелигиозные организации были объявлены реакционными и подавлены или же поставлены под неусыпный контроль. Почти все иностранные священники были высланы из страны вместе с многими иностранными бизнесменами. Таким образом, Китай оказался практически очищенным от иностранного некоммунистического элемента к 1953 году. Само собой разумеется, что некоммунистическая иностранная пресса, так же как и слушание иностранного радио, была запрещена.

«Кампания по подавлению контрреволюционеров» продолжалась чуть больше года, хотя обыденные, изо дня в день, преследования беспрерывно продолжались и после этого. Теперь Мао сосредоточил свое внимание на пристальном контроле за сохранностью государственных финансов, он хотел быть уверенным, что деньги, которые государство выжимает из народа, не попадут в частные руки. В конце 1951 года он начал проведение кампании, известной под названием «Три анти-» — антикоррупция, антибюрократизм и антирасточительство — и направленной соответственно против хищений, растрат и «бюрократизма» (имелась в виду волокита, а не бюрократия как таковая). Главной ее целью было запугивание всех и каждого, кто имел доступ к государственным деньгам, для того чтобы не возникало желания класть эти деньги в свой карман. Предполагаемых расхитителей назвали «тиграми». «Больших тигров», уличенных в хищении суммы больше 10 тысяч юаней, приговаривали к смерти.

Так как коррупция была бичом режима националистов, кампания была встречена в обществе с непритворным одобрением. Многие думали, что коммунисты решили всерьез искоренить коррупцию. Правда, народ не понял, что, хотя после этой кампании охотников запускать руку в государственный карман действительно поуменьшилось, деньги, которые благодаря этому скапливались в казне, никто не собирался расходовать в интересах этого самого народа.

Мао наложил тяжелую руку на то, что в действительности стало теперь его деньгами. Он бомбардировал министров правительства, провинциальных и военных руководителей телеграммами, в которых требовал ловить «больших тигров», устанавливая при этом квоты: «Вероятно, нам придется казнить до нескольких десятков тысяч расхитителей в стране, чтобы решить проблему». Он устроил соревнование между провинциями — кто больше расстреляет, угрожая при этом: «Тот, кто не подчинится этим требованиям, тот либо бюрократ, либо сам является расхитителем».

По предписанию Мао, методы разоблачения тех, кого режим называл преступником, оставались все теми же — «чистосердечное признание и донос». Таким способом было просеяно и отфильтровано около 3,83 миллиона чиновников (и еще больше военнослужащих). Хотя в этом случае публичные пытки не поощрялись, тем не менее в некоторых местах к ним прибегали, о чем информировали Мао. Русские, работавшие на строительстве железной дороги в Маньчжурии, говорили, что слышали крики («будто из японских жандармских застенков»), доносившиеся из расположенных рядом официальных учреждений. Оказалось, что это кричали их китайские коллеги, которых «допрашивали» с помощью расщепленных стволов бамбука, в которых им зажимали мошонки.