Чтение онлайн

Гитлер выразил твердую уверенность, что «не пройдет много времени, как американцы поймут, что Рузвельт, которого они обожают, как идола на глиняных ногах, этот подпавший под пяту евреев человек, на деле – злоумышленник как с точки зрения США, так и всего человечества». В порыве ярости Гитлер не жалел слов в адрес Рузвельта. «Ведь это крайний идиотизм, когда преступник Рузвельт толкнул американцев в центр грызни. Конечно, он цинично воспользовался их невежеством, наивностью и легковерием. Он заставил американский народ смотреть на мир глазами евреев»80. Бешеная брань фашистского маньяка – лучший аттестат Франклину Д. Рузвельту. Нет ничего удивительного в том, что злодеи, забившиеся в бункер, страстно желали смерти президента.

В начале апреля 1945 года настольной книгой в бункере имперской канцелярции была «История Фридриха Великого». Гитлер и Геббельс проливали слезы над страницами, где рассказывалось, как во время Семилетней войны смерть российской императрицы Елизаветы чудодейственно спасла Фридриха. Коалиция его противников пришла в расстройство, и Фридрих не покончил с собой, как намеревался. Эту историю не уставал рассказывать Геббельс при ежедневных выездах на фронт. Некоему штабному офицеру-скептику, спросившему: «А какая царица умрет сейчас?» – он ответил, что у судьбы богатый выбор. 13 апреля радио принесло весть о кончине Франклина Д. Рузвельта. Это вызвало неистовый восторг в сумраке бункера. Нацистский министр Шверин фон Крозиг при этом известии «почувствовал, будто крылья ангела истории просвистели в комнате». Геббельсу сообщили о смерти президента поздней ночью, когда он вернулся с фронта. Он застыл на ступенях разбитого здания министерства пропаганды, освещенного пожаром – шел массированный налет на Берлин. Геббельс потребовал принести «лучшего шампанского» и дрожащим от радости голосом возгласил: «Вот поворотный пункт. Это как смерть царицы во время Семилетней войны». Он говорил Гитлеру: «Мой фюрер! Я поздравляю вас. Рузвельт умер. Звезды указывают, что вторая половина апреля станет для вас поворотным пунктом. Сегодня пятница, 13 апреля. Это и есть поворотный пункт»81. Астрологам было поручено составить гороскоп для фюрера. Они должным образом подтвердили: победа за фашистской Германией. Гитлер приказал германским дивизиям на Эльбе отойти к Берлину, дабы облегчить «столкновение» советских и американских войск.

Дальнейшее известно. Встреча частей 1-го Украинского фронта с американскими войсками в Торгау на Эльбе ознаменовала собой демонстрацию боевого содружества Советского Союза и Соединенных Штатов.

Не прошло и месяца со дня смерти Франклина Д. Рузвельта, как один из его ближайших соратников, посол А. Берли, сказал вещие слова на церемонии в память покойного президента: «У великих людей две жизни: одна – когда они работают на земле, вторая начинается со дня их смерти и продолжается, пока их идеи и воззрения сохраняют силу. В этой, второй, жизни прежние концепции неограниченно по времени влияют на людей и события. Теперь, спустя всего месяц после его смерти, мы уже видим начало второй и, возможно, куда более великой жизни Рузвельта. Никто из нас не может предвидеть, к каким результатам это приведет»1.

Теперь мы видим, конечно, более отчетливо генеральное направление эволюции интерпретации жизни и деятельности ФДР. Спектр оценок в США жизни и деятельности Франклина Д. Рузвельта очень широк. Выдающийся руководитель американских коммунистов У. Фостер нашел, что Рузвельт «стремился к мирному сосуществованию с Советским Союзом», а также «был сторонником мира во всем мире».

При всем этом, разъяснял У. Фостер, мастер глубокого марксистского анализа, «Рузвельт был капиталистом, либералом, миллионером, и его политика в конечном итоге была очень выгодна монополистическому капиталу. Проведенные им в соответствии с «новым курсом» реформы были строго ограничены рамками капиталистической системы и, вне всякого сомнения, помешали воинственно настроенному рабочему классу добиться более радикальных реформ и организовать широкую рабочую партию. К этому и сводилась главная задача «нового курса» Рузвельта»2.

На закате жизни, в декабре 1944 года, сам ФДР на очередной пресс-конференции откровенно ответил на вопрос, будет ли возвращение к «новому курсу» после войны: «Нет, нет и еще раз нет. Следует держаться слегка слева от центра». «Так где же стоите вы, господин президент?» «Я нахожусь немного левее Центра». Только указанный «центр» в американской политической жизни постоянно смещался вправо. Но и в этих условиях ФДР находил трудным сохранять свою позицию.

Он заметил доверенному советнику во время ответственного совещания: «Выйди на минутку из комнаты, а затем окажи на меня давление слева. Я не смогу удержаться, если не получу толчка с противоположного направления».

Трумэн считал себя продолжателем дела Рузвельта. Наделенный добродетелями истового баптиста, он не забывал, что политическую жизнь ему в Белом доме дала смерть ФДР. С. Розенман, которого Трумэн унаследовал советником от Рузвельта, подметил: «Трумэн прекрасно помнил обстоятельства своего прихода к власти. Каждый раз, когда ему нужно было сделать тот или иной шаг, он спрашивал себя: «Как бы Рузвельт поступил? Счел бы он это правильным?» Он повесил на стену кабинета портрет Рузвельта и часто говаривал мне: «Я пытаюсь делать то, что понравилось бы ему». Он говорил мне это, ибо знал – я знал, что понравилось бы Рузвельту. Это продолжалось до выборов 1948 года, после которых он никогда больше так не говорил. Теперь он стал президентом сам по себе, победив в ожесточенной борьбе. Я уверен – он по-прежнему часто думал о президенте Рузвельте, но отнюдь не с точки зрения: что бы ФДР сделал?»3.

Хотя Трумэн определенно понимал, что на выборах 1948 года в какой-то мере восстановилась рузвельтовская коалиция, он был уверен, что ее разнородные элементы пошли за ним («справедливый курс» выше «нового курса»), а не за стратегами эры ФДР. В 1948 году он написал: «Слова этих болтунов – Томми Коркорана, Гарольда Икеса, Клода Пеппера – стоят меньше, чем слова Джимми Рузвельта. Все профессиональные либералы интеллектуально нечистоплотны. Это суровое обвинение, но столь же истинное, как Десять заповедей. Профессиональные либералы незнакомы ни с Десятью заповедями, ни с Нагорной проповедью. Такова же в своем большинстве семья Рузвельта»4. Да, не подошли в послевоенном мире те, кто вместе с Рузвельтом дрался за «новый курс» в 30-е годы.

Времена менялись, а Трумэн, видимо, не понимал, что он был среди тех, кто, преклоняя колени перед идейным наследием ФДР, на деле пускал его по ветру. С учетом этого трумэновские ламентации после поражения демократической партии на выборах 1952 года поражали непониманием связи причин и следствий. «Многие в нашей стране, – объяснил тогда Трумэн газетчику, – не знают, что это такое – республиканцы у власти, и, быть может, для них полезно испытать это… Тем самым этим людям небесполезно прочувствовать, что пытались сделать для них президент Рузвельт и я»5. Он, оказывается, полагал, что существовала ось в политике Ф. Рузвельт – Г. Трумэн!

Как бы ни была искусственна такая конструкция, в 50-е годы президент-генерал Д. Эйзенхауэр выставил воинство бизнеса против форпостов, поставленных в США администрацией Рузвельта. Не в том смысле, конечно, что он атаковал социальное и иное законодательство, вошедшее в плоть и кровь страны. Сделать это, отнять завоевания «нового курса» было совершенно невозможно. Эйзенхауэр и К° видели свою задачу в том, чтобы пресечь «ползучий социализм», как именовали политические недоучки реформы ФДР. В послесловии к своим двухтомным мемуарам Эйзенхауэр откровенно и с чувством признался, что все его президентство (1953–1961 гг.) должно дать ответ только на один вопрос – ратифицирует ли американский народ политику Рузвельта или отвергнет проделанное им.

Если соотечественники отвернутся от ФДР, тогда «будущее увенчает лаврами мою администрацию как первый решительный разрыв с политической философией десятилетий, восходящих к 1933 году. Тогда два моих срока пребывания на посту президента войдут как одни из наиболее значительных периодов за всю отечественную историю». Если американцы этого не сделают, тогда «рост патернализма до уровня мелочной регламентации настолько ужесточит точку зрения будущих историков, что наше пребывание у власти сочтут как лишь незначительное препятствие на пути развития тенденций, возникших в 1933 году с новым курсом»6. Эйзенхауэр, естественно, считал вмешательство государства в экономику и социальные проблемы по-рузвельтовски анафемой. Это бесспорно, как и ясно то, что в ведении государственных дел он постоянно оглядывался на исполинскую тень ФДР.

На то были веские основания, помимо личных мотивов Эйзенхауэра. Шесть из восьми лет его администрации конгресс контролировали демократы, что было веским напоминанием – рузвельтовская коалиция жива. В десятую годовщину со дня смерти Рузвельта в Капитолии выступили 23 сенатора, отметившие вклад ФДР в историю США и мира. Сенатор П. Дуглас напомнил, что именно Рузвельт «высмотрел никому не известного подполковника, назначил его командовать войсками в Европе, тем самым поставив Дуайта Д. Эйзенхауэра на дорогу к славе». В палате представителей заслуги покойного президента превознесли десятки ораторов, один из которых, конгрессмен Б. О’Хара, нашел: «Как пророк Исайя явился в несчастный Израиль, чтобы вывести страну из бедствий и отчаяния и поднять ее до высот веры, мужества и достойного братства, так в наши дни Франклин Делано Рузвельт пришел к страждущим в городах и весях». Он, наделенный «великой душой», достиг многого, хотя «каждое его физическое движение сопровождалось такой страшной болью, какую разве испытывал только Христос, прибитый жуткими гвоздями к кресту»7. Канонизация ФДР как человека началась, а вместе с ней пошло приспособление его; идей к текущим нуждам.