Чтение онлайн

Две секунды спустя ему показалось, что на него обрушился весь свет. Он воспринял взрыв не как простой звук, а как гудящий, ошеломляющий удар, от которого у него помутилось в голове.

Придя в себя, Хиетанен увидел, что танк стоит, развернувшись немного боком, еще окутанный облаком дыма и пыли. Находившиеся поблизости солдаты раскрыли рты, но он так и не понял, почему, так как не слышал того истерически-восторженного рева, в который вылилось напряжение, владевшее солдатами в цепи. Голова была тяжелая, и он не понимал, что ему делать дальше. Он лежал, поглядывая то на танк, то на солдат, кричавших ему: «Молодец, Хиетанен! Молодец… Браво, Хиетанен!» Напрасно старались: Хиетанен ничего не слышал. Он лишь видел, как внизу под танком показалась нога, затем другая, а потом по пояс и сам обладатель их. Внезапно ноги дернулись и застыли в неподвижности. Хиетанен оглянулся и увидел разгоряченное лицо Рахикайнена, так и не услышав его крика:

— Прочь с линии огня! Я позабочусь о нем.

Только тут включилось сознание. Хиетанен быстро вскочил, добежал до своей прежней позиции и скрылся за камнем.

— Оставайся в укрытии. Я прикончу его.

Рахикайнен дал два выстрела по смотровым щелям танка. Он обращался к Хиетанену таким тоном, будто это ему принадлежит по крайней мере половина заслуги в остановке танка. Недавняя перепалка поставила его в неприятное положение. Ему казалось, что подвиг Хиетанена — уничижающий ответ на его слова, а потому, чтобы как-то оправдаться в собственных глазах, он и стал в позу покровителя и защитника.

Хиетанен лежал за камнем, весь дрожа, словно в ознобе. Чем яснее начинало работать его сознание, тем страшнее становилось ему. Казалось, будто задним числом он переживал тот страх, который изгнал из своей души, ползя навстречу танку. Этот страх сосредоточился в одной-единственной картине, которая неотступно стояла перед его глазами. Он видел выбегающую из-под щитка блестящую гусеницу, она двигалась прямо на него. Картина была настолько живой и жуткой, что он внезапно принял ее за действительность и уже хотел бежать куда-то очертя голову.

Но он не двинулся с места, ибо рассудок все же подчинил себе разыгравшееся воображение. Достав из кармана сигарету, он трясущимися руками вставил ее в мундштук. Зубы стучали о мундштук, и ему пришлось так сильно прикусить его, что тот треснул. С четвертой спички он зажег сигарету, и, пока он курил, она горела, обугливаясь и выделяя табачный деготь.

Мало-помалу дрожь прошла. Он стал различать стрельбу и крики солдат. Некоторое время он твердил себе под нос: «Нет, черт побери, нет, черт побери», сам не зная, что хочет этим сказать. Потом вспомнил, как бросил горсть мха на мину для маскировки, и усмехнулся собственной наивности. Его душу наполнило какое-то странное чувство радости. Только теперь он стал сознавать, что он совершил, из его груди вырвался торжественный смех:

— И я хотел мхом замаскировать ее…

Он смеялся, и в его смехе звучал и недавний страх, и бурная радость оттого, что он остался жив, совершил подвиг и спас батальон.

Между тем положение в корне изменилось. Второй танк удалился, и пехота противника не возобновляла больше попыток атаковать. Вскоре она вообще перестала отвечать на огонь. Солдаты начали осторожно подниматься, заметив, что противник больше не стреляет. Очевидно, он отошел, и довольно далеко.

Коскела поспешил к Хиетанену:

— Вот черт, как это у тебя получилось? За это полагается отпуск. Я закрыл глаза, не мог смотреть, когда вокруг тебя, прямо у тебя под ногами, вздыбило мох.

Хиетанен почти не понимал слов Коскелы, хотя уже слышал его голос. Он проговорил с трудом:

— Я сам не знаю. Ничего сам не знаю. Просто бросил мину. Слава богу, прапорщик успел поставить ее на боевой взвод. Но как я испугался! Черт подери, как я испугался. Я не мог после этого закурить сигарету. Удивительно, какой страх может вытерпеть человек. Пошли, посмотрим танк.

Я уже того прикончил, — сказал Рахикайнен, присоединяясь к ним. Но хотя ему, вероятно, и удалось обмануть самого себя, провести Коскелу он не смог. Тот не обратил никакого внимания на его слова. Втроем они осторожно приблизились к танку.

Он был безмолвен. Немного выждав, Хиетанен постучал по его боку прикладом. Он уже полностью оправился от потрясения, и ничто не мешало ему радоваться. Он крикнул, обернувшись к люку, и голос его не оставлял никакого сомнения в том, кто подбил танк:

— Если там кто-нибудь еще есть, выходи сейчас же! А не то я устрою вам на башне такой взрыв, что будете лететь до самой Америки. Танк отныне принадлежит мне, и я решаю, кто в нем будет ездить. Ити сута-а! Руски солтаат! Ставайся! Не хотите? Тогда открываю люк.

Хиетанен взобрался на танк и с трудом приподнял тяжелую крышку люка. Заглянув внутрь, он крикнул:

— Тут у ребят кровь из ушей. Все мертвые.

— А тот, которого я ухлопал, — лейтенант, — сказал Рахикайнен из-под танка, где он срывал с убитого знаки различия. — С этого дня я капитан русской армии. Ведь я победил лейтенанта.

Хиетанен уже забыл про свой недавний спор с ним. Он смерил танк взглядом и с нескрываемым удивлением сказал:

— Черт возьми, ребята! Я все-таки молодец! Сам себе удивляюсь. Кто я? Я финский герой. Вот только б кончился этот проклятый шум в голове. Надеюсь, она у меня цела?

— Ничего ей не сделалось, — сказал Рахикайнен, явно ища примирения, и Хиетанен засмеялся; его в этот момент смешило все.

Тем временем вокруг танка собрались солдаты и офицеры и, не скупясь, рассыпались в похвалах. Даже Ламмио и тот одобрительно кивнул, заметив:

— Вот так-то. Это была образцовая решительность.

Примечательно, что эти слова прозвучали как-то странно, в них не было одобрения. Что бы он ни хотел сказать, невыразительность и равнодушие его жидкого голоса были отвратительны. И майор Сарастие тоже прибыл на место происшествия. Он со значением пожал Хиетанену руку:

— Во всей части я один могу наилучшим образом оценить то, что вы сделали, ведь никто не знает положения так, как я. Так что прежде всего — моя благодарность. При первом же распределении крестов Свободы вы будете награждены, кроме того, мы немедленно начнем бумажную войну за сержантские лычки.

Хиетанен смешался. Он еще не полностью различал слова, о многом приходилось только догадываться. Хотя он сам был явно доволен собой, слышать похвалы других было как-то неловко. Он лишь улыбался и смущенно смотрел на господ.

Сарастие снова оседлал своего любимого конька и обратился к проблемам более общего характера. Он постучал тросточкой по танку и сказал:

— Считается, что этот новый тип танка особенно удачен. Но мы видим, что даже самые талантливые их конструкторы бессильны против финской решительности и бесстрашия.