Неизвестный
Шрифт:
Он снова бесшумно приблизился ко мне, и сияние, исходившее от его кожи, убавило яркости, стало походить на рассеянный свет серебристой свечи. Грозный муж-воитель исчез, и теперь я видела в нем только мужчину.
Огромного, источающего свет, но мужчину.
И бог ты мой, какого мужчину!
Мне казалось, что я сейчас растаю, как льдинка, но Шант опять остановился, замерев на расстоянии вытянутой руки.
«Хорошо ли поминать имя Божье, если ты наполовину ангел? Нет, я определенно схожу с ума».
— В отличие от шаддаев и других племен, ангелы при смешении крови не становятся отверженными, — прибавил Шант таким тоном, словно только сейчас вспомнил эту подробность и она его порадовала.
— А огненные твари? — спросила я не столько ради интереса, сколько для того, чтобы не ляпнуть что-нибудь неподобающее. — Кто они такие, эти раах?
— Раах — демоны, которые некогда исполняли волю Создателя, а теперь ради собственного удовольствия охотятся на ангелов. — Лицо Шанта окаменело, и он снова преобразился в грозного мужа-воителя — так стремительно, что мне захотелось завизжать. — Вот почему ради твоей безопасности я должен призвать для тебя из Амберда другого защитника, дабы он служил тебе здесь, на Земле.
Уперев руки в бедра, я подалась к нему, не уверенная, что правильно его поняла.
— Другого защитника?! А я думала, что мой шаддай — это ты.
— Я… я больше не могу быть твоим защитником. — Шант отвел взгляд. В странном свете, который излучала его кожа, было трудно что-то разглядеть наверняка, но мне показалось, что он краснеет. — Это было бы… неподобающе.
— Почему?! — выкрикнула я, не испытывая ни тени смущения.
Шант, не ожидавший такого крика, вздрогнул и прямо взглянул на меня.
И я прочла ответ на его лице.
Он хочет меня.
К горлу подкатил тугой горячий комок.
По какой-то причине Шант считает свое желание неуместным.
Но он хочет меня!
Быть может, у шадцаев есть свой этический кодекс, как у психиатров в отношениях с пациентами. Вероятно, есть и другая причина — тайная, мистическая или даже ужасная.
Сейчас мне на это было начхать.
— Дач, я не могу остаться с тобой, — сказал Шант, но я уже шла к нему, и он даже не пытался отступить.
— К черту!
Прежде чем Шант успел что-то возразить, я обвила руками его шею и поцеловала.
И еще раз поцеловала.
И продолжала целовать.
И это…
Ангелы или не ангелы, крылатые парни трехсот шести лет от роду и все демоны во вселенной…
Это было божественно.
У его губ был привкус чистой воды, свежего воздуха и горячей корицы. Он был теплым и сильным, именно таким, какого мне всегда хотелось обнимать, прижимать к себе, гладить.
Шант ответил на поцелуй с той силой и страстью, о которой я втайне грезила, но которой вовсе не ожидала. Он сжимал меня в объятиях, и наши губы сливались. Он так стонал, наслаждаясь поцелуем, что эхо его стона отзывалось у меня в горле и груди. Его ладони ласкали мою талию, бедра, затем скользнули ниже и прижали меня к нему. Я ясно ощутила, чего именно он хочет и насколько сильно.
Все мое тело отозвалось этому желанию, и жар, вспыхнувший во мне, разгорелся еще сильнее, когда в него влилась сила моего желания.
Шант на короткий миг отстранился и, прижавшись губами к моему уху, прошептал:
— Ты все изменила.
Я попыталась вздохнуть и, когда мне это наконец удалось, только и сумела выговорить в ответ:
— Хорошо.
В его улыбке читались страсть, радость и печаль одновременно. Мое сердце сжималось, когда я всматривалась в каждую черточку его лица и надеялась, что никогда не забуду увиденного.
Когда Шант подхватил меня на руки, мне почудилось, будто я снова лечу — в спальню, к кровати.
А потом мы вместе воспарили туда, где я уже и не чаяла побывать.
Глава 6
Ничто. Не. Меняется.
Я проснулась одна.
Нагая.
Сладостно изнуренная.
Приятно опустошенная.
Но — одна.
Если не считать рослой рыжеволосой амазонки с мечом, которая сидела в кресле у двери в спальню. На ней были джинсы и футболка, и когда она повернулась ко мне спиной, чтобы убрать меч в ножны, под натянувшейся белой тканью футболки стали заметны два высоких длинных бугра.
— Я — Гури, — сообщила амазонка. Таким голосом могла бы говорить женщина-терминатор, боевая подруга Арнольда Шварценеггера. Скучающая женщина-терминатор. — Я здесь, чтобы защищать тебя. Я…
— Шаддай, — закончила я за нее и, отвернувшись к стене, натянула одеяло на голову.
Чертовски верно сказано: ничто не меняется… И псих уж точно не изменится. Я продрогла до костей, и меня затрясло. Потом мне захотелось заплакать.
Нет, неправда. Мне захотелось завопить. Потребовать, чтобы рыжая доставила меня к Шанту.
Вместо этого я уткнулась лицом в подушку и крепко стиснула зубы. Мне стало страшно.
Что сделают с ним за то, что он нарушил обычай своего племени? Кажется, он что-то говорил про отверженных… Господи, какой же эгоистичной сукой я была! Эгоистичной сукой, которая вот-вот заревет белугой.
Прекрати. Прекрати, прекрати.
Зазвонил телефон. Наверное, звонят из «Ривервью». Или полиция. Или те и другие. Не обращая внимания на звонок, я перекатилась, рывком села, старательно придерживая одеяло у подбородка.
— Эй, терминаторша! Хочешь подраться?
Гури уставилась на меня. На ее бесстрастной физиономии ясно читалось: «Расчету не подлежит». И она снова приняла скучающий вид.
Я встала с постели, натянула джинсы и футболку — только черную — и протиснулась мимо Гури в скудно обставленную гостиную. Почти весь пол в этой комнате был вместо ковра устлан гимнастическими матами. Пройдя по мягкому синему пластику, я остановилась в самом центре гостиной. Повернувшись лицом к терминаторше, я приняла классическую стойку сайокана — руки подняты, ноги расставлены — и жестом поманила ее к себе.
Уголки ее губ изогнулись в усмешке. Скучающий вид исчез.
А затем она меня хорошенько отметелила.
Раз пять или шесть. Может быть, и семь.
Я сбилась со счета где-то между вывихнутым плечом и раной на подбородке, которую потребовалось зашить, потому что я ни за что на свете не позволила бы Гури себя лечить.
Я ее к себе не подпущу.
Я больше никого к себе не подпущу.
Кроме Шанта.
Если я с ним еще когда-нибудь встречусь.
И если сразу не прикончу его за то, что он заставил меня поверить в любовь с первого взгляда, а пока я спала, исчез, точно сладкое видение.