Чтение онлайн

А вот несмываемый позор, который, ко всему прочему, ещё и уничтожит шансы на выгодный брак — другое дело. Здесь следовало давить на воспалённое чувство гордости человека, у которого, пожалуй, кроме гордости ничего и не осталось. По крайней мере, с точки зрения самого человека.

— У тебя нет ни малейшего понятия о чести, Глашек! — в возмущении и испуге пленница спешно перебирала те немногие аргументы, которые у неё ещё были, надеясь избежать того, что кажется одновременно неизбежным и недопустимым.

— Ошибаетесь, слечна Кюсо. Я абсолютно честна. Моему слову можно верить. Если я сказала, что случу вас с псом и сниму это на камеру, я это сделаю. Кроме ряда случаев, заранее оговоренных или подразумевавшихся.

— Что? — нервно икнула та. — С псом!

Кажется, подобный вариант развития событий Жаклин не могла себе представить и в кошмарном сне. Она даже перестала двигаться. Лишь чуть повернула голову, чтобы иметь возможность одним лишь глазом видеть выражение лица своей тюремщицы.

— Для начала. Здесь есть не только псарни, но и конюшни, — ровным тоном, не дающим прочитать истинные намерения, произнесла Броня, на время делая паузу в съёмках. — Даже не смейте во мне сомневаться. Как у вас не осталось ничего, кроме чести рода, у меня нет ничего, кроме моего слова.

— А если… если я расскажу то, что знаю сама? — пленница облизнула пересохшие губы и перевела взгляд на Гиацинт, всё это время безмолвно и недвижимо стоявшую у дверей. — Это… зачтётся?

Дочь ректора неуверенно посмотрела в сторону Брони. Та в ответ лишь коротко кивнула.

— Ответственность за решения по данному вопросу лежит на слечне Глашек, — пояснила Маллой-младшая. — В этой комнате её слово равно слову моего рода.

Жаклин нервно сглотнула и осторожно покосилась в сторону безродной.

— В наших с вами взаимоотношениях нет ничего личного, слечна Кюсо, — небрежно пожала плечиками синеглазка. — У нас обеих есть цели, и мы обе просто оказались на пути друг друга. Мне всё равно, каким образом я получу интересующую меня информацию, если это произойдёт быстро. Ежели то, что вы скажете, удовлетворит меня в полном объёме, вам будет нечего опасаться. В данной ситуации у вас в руках есть инструментарий для управления своей судьбой.

Броня медленно склонилась к лицу француженки, придерживая костяшками пальцев несколько прядок, не желавших смиренно сидеть за ушком.

— Как же вы им воспользуетесь?

— Мне… мне всё ещё нужны гарантии, — пленница попыталась придать своему голосу твёрдости. Она даже осмелилась посмотреть своему палачу в лицо, но предательская влага в уголках глаз выдавала напускную природу смелости.

— Я тоже не могу давать гарантии, когда речь идёт о коте в мешке, слечна Кюсо, — слегка покачала головой синеглазка. — Что если ваша информация окажется полезной, но недостаточно, а ваши родители откажутся сотрудничать?

— Они… не откажутся, — после небольшой паузы ответила француженка.

— Вы в этом не уверены, — Броня усилила нажим. Голос стал твёрже, речь быстрее. Аргументы, убедительные аргументы, сыпались быстро, не давая достаточно времени на обдумывание каждого. — Иначе почему вы, вообще, подняли вопрос о своей роли в дальнейшей судьбе? Вы сомневаетесь в том, что угрозы, о которых я говорю, смогут поколебать верность вашей семьи. А вы ведь знаете своих родителей лучше меня, — каждая деталь работала на подавление уверенности жертвы. Не только интонация и скорость речи. Факт обнажения, степень усекновения конечностей, и даже то, насколько сильно склонилась безродная некромагичка, нагло вторгаясь в личное пространство знатной француженки. — Вы не хотите зависеть от их решений. Вы, буквально, продемонстрировали, что, вы доверяете моей доброй воле больше, чем доброй воле своих родителей, несмотря на всё, что я с вами сделала. Почему, слечна Кюсо? Вы знаете ответ? Вы готовы его дать? Не мне, хотя бы, самой себе.

— Вы объявили эвакуацию!

Кюсо не выдержала. Она, буквально, выкрикнула эту странноватую реплику и отвернулась, спешно зажмурившись. Броня не увидела слёз. Просто не успела. Но зябко дрожащие плечики пленницы и неровный тон выдавали истинное положение дел. Уткнувшись лицом в стенку, Жаклин плакала.

— Вы объявили эвакуацию. Несмотря на опасность. Несмотря на то, что нас было больше. Вы рискнули и дали челяди шанс бежать. Спастись, — нужно было приложить усилия, чтобы разобрать каждое слово. Речь звучала всё тише и тише, словно бы говорящую не волновало, услышат её или нет.

Броня сделала шаг в сторону, взялась за край одеялка и медленно, аккуратно, даже нежно, укрыла бедняжку. В некоторых случаях нельзя было давить слишком сильно. После момента напряжения стоило продемонстрировать немного заботы и ласки. На этом принципе и работал приём “хороший полицейский и плохой полицейский”.

— Mon papa часто говорил: судить о господине надо по тому, как он относится к тем, кто ему подчинён, — несмотря на неровность интонации, сами слова произносились достаточно чётко. Хоть и едва слышимо. — Нет… я не… я не сомневаюсь в papa и maman. Я… и они… сомневаемся в Сковронских. Желая уберечь меня… они могут решить, что позор не самое страшное, что может меня ждать.

— Причины… по которым вы сомневаетесь в Сковронских… — слова было сложно подбирать. Будучи стоиком, Броня совершенно не умела успокаивать иными речами, кроме как в стиле “соберись, тряпка”. Здесь и сейчас следовало проявить совершенно непривычную чуткость, чтобы не развеять хрупкий флёр доверия и получить то, ради чего и затевался весь этот неприятный разговор. — Они связаны с загадочным предприятием в Коваче?

Сердце билось, как сумасшедшее. Нет, не буйно, а в ритмичном исступлении, не жалея сил. Бессмысленно. Бестолково. Привычно требуя действий там, где необходимо выжидать.

— Это фабрика по производству праха. Высоконасыщенного праха. Раньше туда попадали только по обвинению. Но так было раньше. Не сейчас. Только… на прошлой неделе я отвезла туда семерых. По одному… на день. Просто так. Просто потому что смогла поймать ночью.

Броня замерла. Высоконасыщенный прах. Такой получается только если у мертвеца при жизни было очень много ярких эмоций.

Есть много разных способов обеспечить подобный эмоциональный багаж, но самый простой и дешёвый: хорошенько бедолагу попытать перед смертью. С выдумкой. Разнообразно. И очень долго. И продолжать так до тех пор, покуда разум несчастного ещё способен генерировать новые переживания: лишь когда горемыка становится овощем можно переходить к убийству и перемалыванию его тушки в костно-мышечную муку.

— Я… я и вас бы туда доставила, слечна Глашек.

Ответом на признание француженки было мягкое прикосновение ладони к её голове. Пальцы медленно зарылись в волосы. Без агрессии, расслабляющим жестом.

— Не беспокойтесь, слечна Кюсо. Я не виню инструмент в том, что он просто выполняет свою работу. В этом не было ничего личного. Скажите, есть ли какие-нибудь слова, которые я могу сказать вашим родителям, чтобы они мне доверились?

— Я… я не знаю, слечна Глашек. Я не знаю. Но я вас прошу, не встречайтесь с ними на территории Сковронского. Встретьтесь на нейтральной. Если не получится, значит, вас ждёт засада.