Чтение онлайн

Но ту же самую мысль выразил и Меньшиков в своей статье «Души народов» (1914). «Ничто не умирает. Не умирают души людей и явлений. Не думайте, что умерли древние боги… они живут гораздо ближе к нам, чем мы думаем, они живут в нас самих. Это наши страсти, это племенные свойства, созданные вместе с нашей природой. Идолы богов разрушены… самое же существо богов осталось… Не где-то в Греции, а под черепом вашим помещается Олимп, управляющий судьбою вашей, и хотите вы этого или нет, сознательно или бессознательно вы до сих пор служите древним богам – мрачным или светлым, смотря по преобладанию в вас темного или светозарного начала» [52] .

Гениальная мысль! Она включает в себя не только архетипы К. Г. Юнга, но и неудобопроизносимые «резидуумы» В. Парето, под которыми понимаются генетические программы определенных форм поведения человека, его действий, большей частью нелогичных (Меньшиков тоже считал, что «человек существо иррациональное») [53] .

Меньшиков исходил из того, что человек создает богов своих по своему образу и подобию. И образ Одина с двумя в'oронами на плечах и с двумя волками у его ног был в его глазах прообразом ненасытимой ничем и свирепой жадности «волкоподобной» германской расы [54] . О русских богах он не мог составить себе четкого представления, знал только, что светлый и благодетельный Дажбог был сыном Неба (Сварога) и олицетворял собою Солнце и что русские люди, согласно «Слову о полку Игореве», считались его внуками, т. е. прямым потомством Солнца.

О божествах восточных славян нельзя судить по пантеону князя Владимира, который был «интернационален», подобно римскому – римляне включали в свой пантеон, наряду со своими богами, и богов покоренных народов. Перун не был народным богом, его называют «княжеским», но он был скорее богом дружины. Варяги, как и пираты, не национальность, их вождями были скандинавы, а дружина, очевидно, состояла в основном из балтийских пруссов, отсюда и «русь» – Игорь ходил на древлян «со всей русью» – не народом, разумеется, а дружиной. Перун – не славянский и не скандинавский, а литовский бог.

Что же касается Дажь-Бога, то Меньшиков напрасно думал, будто не осталось преданий, как символизировали наши предки это светлое божество. В описании пантеона князя Владимира стоит через черточку «Хорс-Дажьбог», а «хорс» это иранское слово, обозначающее солнце («бог», кстати, – тоже иранское). Налицо плод многовекового симбиоза славян и иранцев-скифов. Иранская символика этого божества хорошо известна – крылатый солнечный диск. Еще одно божество этого пантеона, Симаргл, это иранский Син-марг, фантастическое существо, крылатый пес в рыбьей чешуе, символ власти над тремя стихиями.

Дажьбог был сыном Сварога, т. е. Неба. Имени Сварога в пантеоне Владимира не было и не случайно. «Svarga» на санскрите обозначает не то небо, которое мы видим, а, выражаясь христианским языком, Царствие Небесное. Русские считали себя прямыми потомками солнечного божества. «Владимир Красно Солнышки» это не поэтический эпитет, а признание его воплощением солнечного божества. «Язычники» почитали его как воплощение божества, христиане чтут как святого, – здесь мы имеем как бы синтез двух вер.

Для пантеона Владимира характерно преобладание в нем мужских божеств, из женских в нем представлена одна лишь не совсем понятная Мокошь, имя которой похоже на этноним финского народа мокши – может быть, это тоже было проявлением «интернационализма»? Но в древних мифологиях обычным было сочетание Небо-Отец, Земля-Мать. Позже на Руси Богородица – символ материнства – даже потеснила (как в южных романских странах) Божественную Троицу. Иконы с ее изображениями были самими почитаемыми.

М. О. Меньшиков в статье с заголовком, взятым у Гете, – «Вечно женственное» – поставил «женственность в хорошем смысле этого слова выше человечности». «Беды нет, что в закон женской природы вложена влюбленность плотская. Все-таки это любовь, а не ненависть, и, будучи плотской, все-таки это высокое душевное состояние» [55] .

Но времена Гете прошли, и «чего недостает немцам теперь, это, конечно, не мужественности, а женственности. Первым из этих качеств за всех немцев гордился Бисмарк, противополагая мужественной тевтонской расе женственную славянскую». «Стараясь быть для чего-то как можно более мужественными… немцы… дичали. Они стали и в самом деле походить на своих предков – варваров, описанных Цезарем и Тацитом». «Женственность с этой точки зрения как будто выходит выше мужественности. Вместе с Шопенгауэром, в эпоху которого немцы начали нравственно дичать, множество людей искренно считают женщину «вторым сортом человека» [56] . «Мы знаем, до чего доводит торжество мужества, но ведь и преобладание женственности в иных странах ведет к гибели… Избалованное долгим миром общество даже забывает, что есть война. Оно постепенно перестает интересоваться защитой жизни и все внимание устремляет на комфорт, на развлечение… И очень часто слишком долгий мир накапливает собой тяжкую социальную несправедливость («зверит людей», как говорил Достоевский), из которой нет выхода. Одной женственности и кротости не справиться с мирными организациями зла». И когда начинается война, «на поддержку ослабевшей женственности должно выступить мужество народное… Недаром природа двойственна и в этом, как и во всем. Нам хотелось бы торжества одного начала, которое мы считаем благим. Но природа достигает равновесия жизни сочетанием двух стихий, а иногда и многих» [57] .

Мысли Меньшикова уносили его далеко за пределы той религии, в которой он был воспитан и которая сдерживала их развитие. Пройдя через промежуточную стадию двух начал, он дошел даже до догадки об их множестве. «Природа создала не одну, а разные национальности» [58] . Почему? Да потому, что такова суть природы. Эту мысль подробно обосновал Пьер Шассар (1926–2016) в своей книге «Разнообразие в природе» и других своих работах. Природа разнообразна на всех уровнях – в звездных мирах, в химических элементах, в животном мире и в человеческом обществе. Это философское обоснование и оправдание национализма. «В исключительном своеобразии… заключается смысл жизни» [59] . Вы поняли, что этим сказано? Достижение и защита самобытности или, как сегодня предпочитают говорить из любви к иностранщине «идентичности», это главное в жизни, это и есть тот её смысл, за которым многие, подобно Чацкому, «ездят далеко», а он здесь, рядом.

Толстенные книги написал В. Парето. Меньшиков не мог их читать, но он не хуже Парето понимал значение «циркуляции элит», понимал, к чему приводит превращение аристократии в паразитические класс. О французской революции Меньшиков писал: «Великая революция родилась не из головы Руссо, а из инстинктов расы, почувствовавшей, что важный и необходимый орган народный – культурное сословие – а трофировался от праздности» [60] .

У нас после революции побеждённые всё валили на царя, мол, царь был плохой, а то бы… Да нормальный был царь, но прогнил правящий класс, и на кого царь мог опереться, когда «кругом измена»?

Понимал Меньшиков так же, как и Парето, что на смену прогнившему классу приходит новый, более здоровый, но отнюдь не весь, а только его элита, потому что «управляет нацией всегда лишь едва заметная группа лиц» [61] .

У Парето циклически сменяют друг друга, как волны, «резидуумы» комбинаций и сохранения агрегатов. Меньшиков прослеживал в нашей истории смену подъемов духа и затишья. «Волны русской истории вообще поднимаются не более двух раз в столетие» [62] . Он смотрел глубже Парето: «Никогда в истории не бывает так, чтобы в одну эпоху действовали только созидательные начала, а в другую – только разрушительные» [63] . Так что и в революции, если не просто тупо её ненавидеть, можно рассмотреть её созидательные начала. Ф. Нестеров включал в свою связь времен не только советский период, но и всю нашу революционную традицию, начиная с декабристов и Герцена. В августе 1991 года толпа «демократического» сброда сбила в Новгороде памятную доску со здания, в котором во время своей полуссылки работал Герцен. Эти дебилы не знали, что Герцен был противником Маркса и предрек крах марксистского эксперимента.

Меньшиков отнюдь не принадлежал к революционной традиции, совсем наоборот, но когда в 1907 году было предложено перенести прах Герцена и памятник ему в Россию, Меньшиков отнесся к этому иначе, чем современные безмозглые новгородцы. Он писал: «Герцен был, бесспорно, крупный талант. Полунемец-полурусский, он любил Россию всею полнотою души… Несомненно, кое-что полезное для России Герцен сделал, так почему бы праху его не найти места в родной земле? И почему бы медной статуе его, забытой в Ницце, не украсить собою могильного холма или даже площади родного города?» [64] Вспоминая о кружке Станкевича, Меньшиков сказал даже такое: «Бесконечные споры и одушевленные беседы тогдашней московской молодежи были, может быть, высшим расцветом нашей истории» [65] . А сегодня московские улицы больше не называются в честь Станкевича и членов его кружка: Белинского, Грановского, Герцена.