Чтение онлайн

Вздохнув, Уоллас рушится на край лавки. Судьба его только что покалечилась. По крайней мере, он имеет право стребовать лишнюю миску бульона.

– Уолли, переоденься. – Отрывисто распоряжается отец. – Мы ждем гостей.

Не свезло. Только и остается, что молча послушаться. В своей комнате он натягивает чистую рубаху, расчесывает непослушные волосы пальцами и с тяжелым сердцем возвращается к столу. Пхньен жених, очевидно, понравится.

Соседи все не идут. Рохасы долго сидят в добела раскаленной тишине, только мать несколько раз повторяет:

– Я точно помню, что в день желудей. Не могла ничего перепутать.

Отец сумрачно потягивает отвар из рябины, протертой и смешанной с перезревшими яблоками. Сделав глоток, он каждый раз со стуком опускает чашку на стол. Посуду папаша сам наваял, с дорожкой из птичьих следков на боку, – словно пьяная перепелка плясала.

Наконец, раздается размеренный стук. Все вздрагивают, точно обвалилась стена. У Уолласа внутри что-то взрывается, обдавая холодными брызгами.

Мать летит к двери в ворохе юбок. Отец поднимается с места, но остается стоять, навалившись на стол. Привычный полусонный вид на оплывшем лице простака исчезает, невыразительный взгляд серых глаз заостряется, – отца сложно узнать.

Дверь медленно отворяется, и в полумрак горницы ступает гость.

– Ну, Свет Вашему Дому. – Раздается с порога. Чужеземный, но кажущийся смутно знакомым выговор растягивает слова.

Уолласа прибивает к лавке нахлынувшим счастьем: это кто угодно, только не Орлокс! Значит, сватовства не будет!

Как хорошо-то! Аж щеки горят!

Вместе с гостям в дом заходит смрад Леса и странствий, запах дороги, дух приключений и чужих городов. Уоллас не замечает, как тоже оказывается на ногах, – потому что на пороге их маленького, ничем не примечательного круглого дома стоит самый настоящий бродяга-эльф!

Странник смотрит непроницаемыми стеклами неизменных эльфийских очков. На их мокрой поверхности рыжими пятнами отражается пламя лампадок. В черных одеждах и наборной маске гость кажется порождением тьмы, – стоит моргнуть, и фигура отступит в безлунные сумерки, растворившись в ночи, как положено наваждениям из Нижних Земель.

На шлеме нет устрашающих рисунков, но грани высветлены по краям, завершая сходство с головой насекомого. Уоллас пялится, будто приклеенный, глаза отвести не способен, – до этого эльфийских конвойных удавалось увидеть разве что издали, на пути до «Небесного Котла». Следующим летом он, наконец, подрастет, тогда начнут пускать в общий зал, вместе с другими молодыми мужчинами. Не пить, конечно, слушать взрослые разговоры.

Эльф кивком сбрасывает капюшон, отточенным жестом задирает очки, разводит к ушам похожую на жвала защиту и тянет к подбородку маску, складывающуюся с влажными щелчками.

И Уоллас с первого взгляда узнает смазливые черты любовника матери.

Без стеснения уронив на пол объемистую котомку, ублюдок шагает вперед и заключает мать в объятия. Непристойно крепко прижимает к себе, оглаживает по плечам и рукам, даже под шалью, словно проверяя, все ли с прошлого блуда на месте, а затем сжимает ее щеки в ладонях, подается вперед и в губы целует. Уоллас не видел, чтобы кто-то так к женам притрагивался!

– Ты прекрасна и свежа, хорошеешь от встречи к встрече, сил никаких нет. Обожаю тебя, солнце всей моей жизни. – Подонок улыбается, отстраняясь. – Извини, очень грязный с дороги. Но к дню желудей мы-таки добрались, ровно как я обещал.

Порозовев, мать смеется и всхлипывает одновременно. Дрожит, что тот лист на ветру.

– Вот болван. – В голосе ее чистый восторг.

Вразвалку подходит отец. У Уолласа нутро обрывается: теперь папаша все знает, значит, бучи не избежать. Он никогда не видел родителя с оружием, тот даже не выплачивал охотничий сбор, отмахивался, мол, лучше козье молоко на столе, к хлеву ближе шагать. Кулачных забав избегал, берег пальцы горшечника.

Хотя, та еще самосмейка: у папаши ручищи, что пара лопат. Вот если бы отец ковал ими оружие, жили бы сейчас в доме побольше и в месте повыше, – достойные люди и гномы к реке не спускаются, брезгуют, сыро им тут, Вода журчит близко.

– Тебя целовать я не стану. – Ухмыльнувшись отцу, предупреждает гость.

Уоллас потрясенно вздыхает: рот чужака полон белых, точно у зверя заостренных зубов. Как только язык не откусывает?

И тут до него доходит, прямо от макушки до копчика бьет. Обалдеть!

У них на пороге эльф! Друзьям расскажешь, никто не поверит! И этот эльф – материнский любовник. Не человеческий мужчина, а другой, инородец! Вот кого мать себе избрала.

Уоллас видит легендарного светлого. В их собственной горенке видит!

– Смею на это надеяться. – Вместо того, чтобы вступиться за честь, отец протягивает ладонь для пожатия. Материн любовник хмыкает, вцепившись в ладонь обеими руками в перчатках. Склоняется было в церемонном поклоне.

Отец не дает, сам стискивает эльфа в объятьях и с глухим стуком околачивает по спине. Ничего не понятно: не как соперники, будто давние приятели встретились.

После вконец обнаглевший эльф возвращает руку к на талию к матери, обеспокоенно прошептав: «Что-то ты снова схуднула». Щупает бок, так свиноматок осматривает.

– Это все здешний ветер, пока дойдешь до сарая, до костей всю продует. Как тут полнеть? – Хихикает мать. И вдруг тараторит, наверное, вспомнив, что нужно показать себя славной хозяйкой. – Ой, ты же в дверях, снимай плащ и скорей проходи.

Рука эльфа словно бы невзначай скатывается ниже, на материно бедро и задерживается там так долго, что у Уолласа от ярости дух перехватывает. Но отец будто крот, позволяет непотребству твориться под носом.

Как же противно. И за родителя стыдно: выходит, тот сдался, даже тяжбы никакой не начав…

Спустя вечность инородец отклеивается от матери, зубами стягивает за кончики пальцев перчатки и прячет в карман. Обычно эльфы носят оттенки земли да темную зелень, а этот вырядился, словно какой-то ведьмак.

По всему видно, нехороший эльф. Гнусные мысли вынашивает.

Инородец проворно расстегивает десятки крючков на хитроскроенном, подбитом мехом смоленом плаще, – мелькают ловкие руки с хищными, едва затупленными когтями, выкрашенными облупившейся черной краской. Уоллас прежде такого не видел. Лак притягивает внимание к длинным пальцам с нанизанными на них украшениями.

Там кольцо с выбитой руной, а рядом гладкое, вроде обручального, бок о бок с каменным черным, и на соседнем сложная ковка: два ящера обвились. На другой руке тоже много всего, есть даже перстень с агатом. Уоллас хотел бы яснее увидеть огранку, да только пальцы мелькают в движении.

Под плащом обнаруживается сильно потрепанная, кое-где грубо починенная наборная черная кожаная кираса. Почесав нос запястьем, эльфийский бродяга небрежно передает плащ отцу, тот вешает грязный плащ шиворотом на сучок.